Олег Смирнов – Неизбежность (страница 84)

А может, стоит вспороть живот? Или застрелиться? Или принять кураре? Из высшего руководства с собой покончили немногие. Из его окружения — квантунских штабистов, командующих фронтами, армиями, командиров дивизий — мало кто прибег к самоубийству. Наверное, еще меньше таких среди низовых офицеров и уж, конечно, среди солдат. Рассчитывают выйти сухими из воды — пережить капитуляцию и плен, вернуться на родину? А почему же и нет? Подержат в плену — и отпустят. Правда, англосаксы, союзники русских, в печати и по радио пугали судом над военными преступниками, относя к ним руководящих военных и политических деятелей Японии. И его, Ямада, будут судить? Но его к той, высшей, категории не причислишь: так сказать, не заслужил. Хоть пост и высокий. Был высокий. Теперь он никто. Сдавшийся на милость победителя главнокомандующий. Его пока не арестовали, он пользуется свободой. Относительной, под присмотром советских генералов.

Ямада поерзал в кресле и будто увидел перед собой непреклонные лица советских парламентеров, их широченные плечи, обтянутые кителями и гимнастерками. Ведя переговоры, он словно надеялся на чудо, которое не могло произойти: капитуляция была неотвратимой. И сыграли здесь роль не столько рескрипт императора, тем более не атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, сколько ошеломляющий удар Красной Армии, приведший к разгрому Квантунской армии, — приходится это признать, как бы ни было больно. Ямада сморщил и без того сморщенный лоб и зримо представил себе: парламентеры повернулись к нему спиной, и он увидел их крутые, столь же непреклонные затылки, и это почему-то окончательно убедило в том, что чуда не будет, спасения ждать неоткуда, русские крепыши не выпустят его из своих рук — тоже достаточно, массивных, сильных и цепких...

Помешкав, вызвал адъютанта, а тот вызвал денщика, — он же парикмахер, повар и прочих дел мастер. Брадобрей священнодействовал, адъютант, преданно изогнувшись, давал указания, как лучше брить. Ямада разглядывал себя, намыленного, и себя, освеженного одеколоном и кремом, и думал, что после бритья он стал как будто еще старше, а уши торчали еще сиротливей и обреченней. Что ты заладил, как выживший из ума попугай, об ушах да об ушах, сказал он себе, что бы с тобой ни стало, ты остался крупной личностью, которую японская история не забудет. Как капитулировавшего перед русской армией? Нет, как одержавшего блестящие победы над китайской армией. Лишь бы его не судили советским трибуналом, а если будут судить — лишь бы оставили жизнь.

Он глянул на часы. До отъезда в штаб Кравченко оставалось полчаса. Ямада встал и, сопровождаемый, как собственной тенью, адъютантом, засеменил по коридорам и кабинетам, которым не было числа в здании Квантунского штаба, крупнейшем в городе. Встречавшиеся в протяженных, как чанчуньские проспекты, коридорах японские офицеры почтительно козыряли, советские — их было меньше — провожали взглядами, не выражавшими ничего, даже любопытства; в большинстве кабинетов уже хозяйничали русские, там, где были японцы, они вскакивали, становились навытяжку. Ямада хмуро кивал, шел дальше. Шел, испытывая чувства капитана, покидающего последним тонущий корабль. Горько поправил себя: корабль не идет ко дну, просто на нем меняют команду во главе с капитаном.

Прощание со зданием штаба — а это было, Ямада понимал, именно прощанием — необычайно утомило. И когда он опустился на кожаное сиденье автомобиля, то устало расслабился, откинулся на спинку, отдыхая, как после непосильного труда. В ветровое стекло увидел: разворачиваются два «виллиса» — будут сопровождать. Ямада усмехнулся: под присмотром. Позади него водрузился генерал-лейтенант Хата — ворочался, сопел, пружины скрипели.

Вот так же они скрипели в кресле, на котором восседал Хикосабуро Хата в тот жаркий июньский день сорок пятого, когда они принимали в штабе Квантунской армии генерала Йосидзиро Умэдзу. Это был не то что друг, но близкий приятель Ямада с давних лет. Йосидзиро Умэдзу был в японских вооруженных силах видной, влиятельной фигурой. Сорок лет назад он принимал участие в осаде русских войск в Порт-Артуре. Памятный, славный, победный девятьсот пятый! Но еще громче прославился Умэдзу на посту главнокомандующего Квантунской армией: разбил китайцев, покорил Северо-Восточный Китай, создал Маньчжоу-Го. В узких, но влиятельных кругах знали: генерал Умэдзу подготовил в Маньчжурии плацдарм для нападения на Советский Союз, разработал план «Особые маневры Квантунской армии», утвержденный императорской ставкой. Затем он пошел вверх: стал начальником генерального штаба Японии, и командовать Квантунской армией доверили Отодзо Ямада: как бы двигался по стопам Умэдзу.

Да, день был жаркий: июньское солнце ломилось сквозь жалюзи, нагнетало жару. Генералы потели, вытирались платками, пили прохладительные напитки, а потом перешли к сакэ, русской водке и виски: все равно томительно душно. Говорили о военно-политическом положении Японии. И довольно откровенно: Умэдзу и Ямада — приятели, а Хата был известен как человек прямой и неспособный доносить. Хотя кто знает в точности, кто доносит и кто не доносит?

Все трое сходились на том, что Япония в состоянии вести столетнюю войну. Американцы воюют вяло, а военно-экономический потенциал Страны восходящего солнца не поколеблен. Лишь бы не выступила Россия, это может усложнить ситуацию; но может и прояснить, если советские войска будут быстро и решительно уничтожены. Кстати, цель инспекционной поездки Умэдзу в Маньчжурию — проверить, в какой степени Квантунская армия готова к войне с Россией. Выяснилось, что готова полностью. Собеседников волновало другое: в императорском окружении нарастают настроения искать договоренности с американцами и англичанами о почетном мире, считают, что продолжение войны сыграет на руку коммунистам, а коммунизма в Токио боятся больше, чем американской оккупации. Собеседники были единодушны в стремлении продолжать войну до победы, не поддаваться мирным иллюзиям, пресекать распространение этих иллюзий, как заразы. Умэдзу и Ямада высказывались тихо, корректно, а Хата горячился, повышал тон, размахивал руками. Весомей всех звучал, конечно, голос Йосидзиро Умэдзу. Еще бы! Начальник генштаба, член Высшего совета по руководству войной. Они возможное выступление России оценивал спокойно и трезво, называя даже срок этого возможного выступления — сентябрь или октябрь, сухой, без дождей сезон.

— Но скорее всего, Советский Союз не выступит, — сказал Умэдзу. — Он слишком истощен войной с Германией. Более того: он не выдержит, если мы решим ударить по нему...

Тогда-то подсчитали, что под командованием Ямада в случае необходимости будет около миллиона штыков плюс силы 5-го фронта на Южном Сахалине и Курильских островах, подчиненного непосредственно императорской ставке. Мощь, с которой Советам не справиться!

(Кто из находившихся в тот июньский полдень в кабинете командующего Квантунской армией мог предположить, что пробьет час и генералу Умэдзу придется подписывать на линкоре «Миссури» акт о капитуляции Японии, а позже предстать в качестве одного из двадцати восьми главных военных преступников на Токийском судебном процессе, генералам же Ямада и Хата — Давать показания на Хабаровском процессе?)

Ямада ехал по Чанчуню и будто прощался с маньчжурской столицей. Прощался, понимая: дальнейшее его существование туманно: как-никак он военнопленный. Кое-где на перекрестках стояли краснозвездные, отмытые от походной пыли танки с зачехленными стволами, возле гусениц весело топтались экипажи в комбинезонах и кожаных куртках — Ямада отворачивался. Под конвоем протопала колонна обезоруженных японцев — Ямада всмотрелся в их покорные, равнодушные лица. Что они испытывают, шагая с конвоирами? Бывшие солдаты, нынешние военнопленные... Что думают о нем, главнокомандующем? Что думают о своем будущем, о будущем Японии? Надо жить, солдаты, надо пережить смутную пору, а потом снова взяться за оружие, ибо призвание истинного японца — воевать во славу императора. Плохо, что я уже стар, а у вас, солдаты, большой запас лет. Надо только не падать духом, надеяться и верить. Будьте верны императору и Японии, солдаты, — это говорю вам я, ваш командующий.

Колонна понурых пленных скрылась за поворотом, и вдруг Ямада ощутил страх, аж под ложечкой засосало. Он подумал, что стар, сердце сдает, скоро умрет, а потом подумал: когда увидит маршала Малиновского? Страшно было умирать, и страшно было увидеть глаза в глаза полководца, сокрушившего твои войска. И в то же время хотелось его увидеть вблизи, во плоти и крови, — острое, болезненное желание. Но когда, бренча шпорами на сапогах-бутылках, Ямада и Хата вошли в кабинет генерала Кравченко, Ямада вздохнул с облегчением: Малиновского там, естественно, не было, встреча оттягивалась. В кабинете были уже знакомые Ямада генералы: член Военного совета Забайкальского фронта Тевченков, командующий 6-й танковой армией Кравченко, член Военного совета армии Туманян, начальник штаба Штромберг и другие. Ямада выдавил из себя улыбку.

Он и Хата докладывали о ходе разоружения японских частей непосредственно в районе Чанчуня, советские генералы слушали не перебивая. И тут Ямада вдруг спросил генерала Тевченкова: