Олег Смирнов – Неизбежность (страница 42)

— Американцы пускай убираются в... — он крепко, по-простонародному выругался. — Пускай скажут спасибо, что терплю их в Яньани...

Проклятые янки! Он как-то послал Рузвельту приветственную телеграмму — не пожалел высоких слов, пылких чувств, а в ответ получил унижение. Из группы американских наблюдателей в Яньани ему передали бумажку, на которой было накарябано по-английски: «Господину Мао Цзэдуну. Благодарю Вас за поздравление. Рузвельт». Не на официальном бланке посольства, не на бланке группы наблюдателей — на клочке простой бумаги, которой подтираются.

Проклятые янки! Оружия не дали, от сотрудничества с нами отказались, предпочли эту старую вонючку Чана, болтаются тут — на всякий случай. Проклятые янки, заморские дьяволы — всё опасаются: куда мы повернем оружие, если получим? Куда надо, туда и повернем. На данном этапе обойдемся без заморских дьяволов. Впрочем, в директиве своим войскам, которую начал мысленно набрасывать, он предусмотрит указание о помощи американцам в их будущих десантных операциях в Китае. Так будет благопристойно. Тем более что неизвестно, где и когда откроются эти операции.

Но когда уселся за письменный стол и приготовился вызывать членов Политбюро, не без недоумения установил: растерянности почти нет, однако нет и железной воли, стальной целеустремленности, буйволиной работоспособности. Вялость, расслабленность в теле, ноги, как ватные. Вялость, расслабленность и в мыслях. Видимо, еще не созрел для действий, несмотря на внешний толчок. Тут толчка оказалось маловато. Потрясение было так велико, что за день с ним не справишься. Вечеринку проведет, а радикальные шаги отложит на завтра. С поступками повременит, а думать будет. Уже думал и сейчас думает. И с членами Политбюро будет совещаться. Только решения, решения потом. Ну, а насчет захвата японских складов оружия — в директиву. Оружие — на первом плане.

Эти совещательные беседы о происшедших событиях он строил по единой схеме: сперва спрашивал о самочувствии, затем говорил о вступлении Советского Союза в войну против Японии и интересовался, что́ думает собеседник по этому поводу. Мао предполагал, что новость ошеломила собеседников, однако они держались спокойно, и Мао подивился их самообладанию. Но они успели подготовиться к его вопросу и единодушно отвечали: радуются, считают, что Япония будет разгромлена Россией и Америкой в течение двух-трех лет, а пока наши 8-я и Новая 4-я армии должны занимать районы, которые будут освобождать союзники, захватывать там японские склады оружия, техники и боеприпасов, оттеснять гоминьдановские части, а при столкновениях уничтожать их. И опять Мао удивлялся, что так точно их суждения совпадают с его мыслями, но вида не показывал, говорил неспешно, негромко:

— И я такого мнения. В директиве найдет отражение...

Вот оно, реальное, дающее плоды единство партии: все думают так, как и вождь. Но все-таки было ощущение какой-то неуверенности в себе и собеседниках, ощущение зыбкости, непрочности мира, в котором они сидели, пили чай и разговаривали.

В полночь они пили уже не чай, а виски, джин, ханжу. Он предпочитал голландский джин, но другие пили и виски, и гаоляновую водку, и спирт. И, как заведено, пример подавал он, Мао Цзэдун: пил и не пьянел. Блюда были изумительные, и Мао ел подряд, с аппетитом. Да и гости не заставляли себя упрашивать. За Сун Пином и доктором, работавшим в Яньаньском госпитале и пользовавшим Мао и Цзян Цин, любезно ухаживали высокие хозяева: он подливал спиртное, она подкладывала в тарелки.

Прием Мао открыл речью, в которой воздал хвалу Советскому Союзу, Красной Армии, товарищу Сталину — истинным и могучим друзьям китайского народа и КПК. Обошел присутствующих, чокнулся, с русскими чокался минут пять, желая здоровья, счастья и успехов. Когда они вошли, он пожал им руки, похлопал по спинам, справился о самочувствии, они ответили: спасибо, все хорошо.

Этот Сун Пин попортил ему кровь. Совался во все щели, несомненно радировал в Москву. Многое вынюхал из того, что Мао Цзэдун предпочел бы не предавать гласности. Например, о прямой связи Яньани с японским командованием — о взаимном обмене разведданными насчет войск Чан Кайши. Долго держали в тайне, все-таки Сун Пин выведал. Да, по существу, ему известна вся яньаньская подноготная. И ведь не уберешь: Москва за ним.

Многослойный плавал дым, мигали свечи, на тесе, которым были обшиты стены, ломались тени. Цзян Цин накручивала патефон, ставила пластинки. Но танцующих было немного, ибо у Мао, заядлого танцора, не было в этот вечер настроения выделывать замысловатые па: хотелось покоя. Да и мысли не оставляли... Словно растекшись по шезлонгу, он прихлебывал из кружки, заедал любимыми земляными орешками, которые жена сыпала ему в руки. Способный говорить по нескольку часов кряду, сегодня он был молчалив: пусть гости говорят, танцуют, веселятся, а он всего лишь радушный, но скромный хозяин. Временами улыбался. Вокруг веселились, он доброжелательно, разрешающе кивал и прихлопывал ладонями в такт танцу.

Цзян Цин шелковым платочком промокнула ему потный, разгоряченный лоб, смахнула крошки с уголка губ. Он и ей доброжелательно кивнул. И подумал, что на нее может положиться до конца, она, по-видимому, единственный человек, который не предаст ни при каких обстоятельствах. Ибо его судьба —это и ее судьба. Его взлет — ее взлет, его падение — ее падение. Нет, падения не будет, будет непрерывный, устремленный ввысь полет!

Мао привык, привязался к молодой супруге, которая неусыпно заботилась о его здоровье, питании, одежде, досуге, была прилежной слушательницей, идейной соратницей и вела всю секретную переписку мужа. В свое время Центральный Комитет высказался против женитьбы Мао Цзэдуна на Цзян Цин, туманно ссылаясь на сомнительные моральные качества кинозвезды, но он настоял на своем. И не жалеет...

Наверное, если б не присутствие на вечеринке Цзян Цин, он мог бы ощутить себя совершенно одиноким: ни близких, ни друзей у него не было, но в том-то и суть, что Мао никто не был нужен, и поэтому он никогда не ощущал одиночества. В последние годы все чаще и продолжительнее отъединялся от людей, по многу часов проводя сам с собой. Когда же ему было что-нибудь надо, появлялась Цзян Цин, и все устраивалось мгновенно и как нельзя лучше.

Вообще она в нужный момент всегда была рядом. Помнится один из многочисленных споров с Ван Мином, этим догматиком. Спорили они до хрипоты. Цзян Цин сидела в углу и одобрительно кивала, когда говорил муж. Затем в комнату вошла жена Ван Мина и сказала: «Где я только не искала тебя, а вы, оказывается, опять тут ссоритесь. Лучше пойдем домой ужинать». И Цзян Цин весело сказала: «Как хорошо, что вы пришли! До чего же невозможны эти два старых петуха. Как встретятся, так и дерутся... Изловите-ка вы своего и уведите его, а я своего изловлю и уведу. Чтоб они больше не могли драться!» Все окончилось как бы шуткой. И правильно, что Цзян Цин разрядила обстановку. Спасибо Цзян Цин! Хотя иногда он отъединялся и от жены.

В подобных уединениях Мао по-особому высвечивалось, ради чего он жил, что составляло смысл жизни — борьба за власть и обладание этой властью над миллионами людей, над человеческим бескрайним морем, именовавшимся «Китай». Китай коммунистический, но не на советский, а на свой манер. Мао знает какой. Когда это будет? Не скоро? Как он торопил события, но они двигались по-черепашьи. От нетерпения, от желания подтолкнуть колымагу истории он скрипел зубами. Горько усмехался: вот они, баловни истории — Рузвельт, Черчилль, Сталин. Ему бы эту силищу, тогда бы он показал, кто такой Мао Цзэдун из деревни Шаошань провинции Хунань!

Похрипывал патефон, шаркала обувь, стучали пиалы, танцоры гомонили и смеялись. Мао, откинувшись в шезлонге, то прихлебывал чай, то грыз орешки, то, приподняв правое плечо, потирал кончиками пальцев лоб, то зябко сутулился, прятал кисти в длинные несоразмерные рукава. А в комнате было жарко, душно, пахло потом. Мао уловил этот запах и следом уловил чей-то боковой взгляд. Повернулся. Глядел Сун Пин — пристально, изучающе. Ты что, пробуешь прочесть мои мысли? Мао улыбнулся, поднял кружку:

— За советских друзей!

Сун Пин поднял свою кружку. Вот такие и парализуют твою волю. Ты и хочешь ускорить события, и не можешь. Ничего, завтра он, вероятно, еще и не сможет радикально действовать, послезавтра — сможет! А сейчас потанцуем! Поддерживаемый Цзян Цин, он поднялся, что-то ей шепнул, и сразу перед ним предстала очаровательная девушка лет шестнадцати. Под смех гостей Мао сказал:

— Жаль, к старости только голова хорошо работает!..

И принялся выделывать па с ловкостью, удивительной при его грузной фигуре. Когда танец закончился, он шумно дышал, Цзян Цин вытирала ему платочком мокрый лоб. Прелестная девица исчезла. Танцы прекратились: из горки пластинок Цзян Цин выбирала любимые мужем старинные китайские оперы. Послушали одну пластинку, вторую, третью.

Сун Пин провозгласил:

— За успехи китайских товарищей!

Мао стукнулся кружкой о кружку, отхлебнул и сказал чуть слышно, шутливо и с чуть приметной улыбкой:

— За то, чтоб вскоре мы могли бы чествовать советских товарищей в столице коммунистического Китая!