Олег Слободчиков – Чёртов узел (страница 19)

– Еще семи нет, – вдруг всхлипнула с тоской. – Второй год в горах и все не привыкну к этим долгим вечерам. – Села рядом с Аликом, не настолько близко, чтобы коснуться его локтя, безнадежно и потерянно опустила плечики, зажав коленями ладошки.

Тронутый нахлынувшим сочувствием к этой странной женщине, Алик осторожно обнял ее, и она покорно положила голову ему на плечо…

– Так зыбко все, ненадежно! – опять всхлипнула. – Не по-настоящему как-то. – Закрывая глаза, подставляла Алику шею, солоноватые щеки и прятала губы.

Куропатки стали подгорать. Она легко высвободилась из его рук, он ее не удерживал, убрала сковороду, сняла свитер, оставшись в красной мужской рубашке, легла на чистый белый вкладыш лицом вниз.

– Расскажи о себе, – попросила все с теми же слезами в голосе.

«Я родился в Сибири в семье рыбака…» – дурашливо запел было Алик и осекся, взглянув на ее беззащитную спину. Сказал серьезно: – По мелочам-то я все уже рассказал, а по жизни: первые пятнадцать лет – детдом, потом два года – ремеслуха, после сразу армия. После дембеля, с двадцати, так вот и живу. Пару раз, сдуру, заносило в города, но ненадолго: года не выдерживал. Что еще? В детдом попал вроде из Уйгурского района, по паспорту – черте что. До шестнадцати лет фамилию как только ни писали, после в паспорт внесли – хорош, думаю: пусть такой остается. На морду – то ли хреноватый русский, то ли мешаный уйгур, точно не казах, не киргиз, не турок. Кто, сам не знаю… Наверное – сын леса, как Лешка говорит…

– Ты был женат? – пробубнила она, уткнувшись лицом в спальный мешок.

– Много раз! – Об этом Алик мог рассказывать долго, с юмором и, ухмыльнувшись, собрался начать повесть о своих любовных похождениях, но Анна уже все поняла, перевернулась на бок, хлюпнула носом:

– Давай заработаем денег и уедем… Куда-нибудь далеко-далеко, на Камчатку, на Чукотку, лишь бы подальше отсюда.

– Зачем? – Он удивленно пожал плечами. – Хочешь, я построю большой дом… Ты родишь пять сыновей и пять дочерей, похожих на тебя. – Заметив, как дрогнули ее губы в печальной насмешке, добавил: – А что? Чтобы жить в лесу, много денег не надо. Я их всегда заработаю, если не пить. Было бы для чего.

Она грустно улыбнулась, не ответив на его робкое предложение.

– Неужели тебе не страшно одному?

– Кого здесь бояться? – усмехнулся он: – Звери не люди – ради забавы не бьют! Знаешь повадки – никто не тронет. – Вспомнил, как едва не был убит на этом самом месте, но упрямо добавил: – В лесу хорошо, надежно и спокойно.

Ему страстно захотелось задуть лампу и прижаться к ней. Он положил ладонь ей на бедро, ткнулся лицом в теплое плечико. Она не пошевелилась, не отозвалась, а ему не хотелось принуждать ее к ласке или напрашиваться на нее.

Он встал, подбросил в печку дров, надел сапоги и вышел в одной рубахе нараспашку. Свежий морозец ожег кожу и колко вошел в грудь. Свет окна слегка освещал затянутый льдом ручей, толстую черную ель. Мерцали звезды. Тихо и сонно один миг переходил в другой, кончался год по какому-то иному исчислению.

Когда он вернулся, Анна уже разделась и, завернувшись во вкладыш, лежала вверх лицом: то ли дремала, то ли не хотела говорить. «Ну что ж? – без досады подумал он. – Пусть все будет само собой, как тогда, на озере, или вообще ничего не будет». Он тоже лег на нары, не гася лампы. Казалось, только на миг смежил веки, а когда открыл их, Аня сидела, свернув калачиком обнаженные ноги. Он придвинулся, приподнявшись на локте, обнял, коснувшись лицом ее груди. Ткань рубашки потрескивала, цепляясь за облупившуюся кожу на мозолях рук. Боясь сделать ей больно, он бережно прижал ее к себе и подумал, обращаясь к своему богу – бестелесному лесному духу: «Сделай так, чтобы ей было хорошо».

Была чудная ночь. Он проснулся поздно от скрипа жестяной дверцы печки. Анна уже с косичкой на затылке и в свитере разжигала печку. Она согрела чай и остатки ночного пиршества. Алик по привычке потянулся к сигаретам.

– Не кури натощак! – присела рядом. – Мне сегодня надо вернуться. Проводишь?

– Что так? – удивился он. Казалось, все было так хорошо. В полночь, прижавшись друг к другу, они ели куропаток и пили чай. Она и уснула на его груди…

– Надо, Алик! Не обижайся… Мы еще увидимся. Да и Витька сегодня должен прийти, мало ли что потом Людке придет в голову.

Алик вытащил из банки окурок, чиркнул спичкой:

– А мне показалось, вы все так любите друг друга.

– Да уж… – пробормотала она с жесткой усмешкой, тут же отвела похолодевшие глаза, ткнулась лбом в его плечо:

– Кстати, – отстранилась, глядя в сторону, – займи сотню.

Алик, пошарив рукой на полке, протянул смятые деньги, оставленные Виктором, выщипнув трешку на дорогу в город.

– Забирай, до весны все равно буду здесь. А ты куда? У вас-то там, – кивнул на гору, – деньги зачем?

– Они везде нужны, – суховато отрезала Анна, наверно, впервые глаза в глаза взглянула на Алика, и он с удивлением заметил затаенный блеск, знакомый по глазам хронических алкоголиков. Она тут же смущенно опустила голову, будто догадалась, что замечена в чем-то непристойном, и аккуратно положила деньги в карман куртки.

Алик проводил ее до кулуара, помог пристегнуться к беседке. Почти всю дорогу она молчала, и только прощаясь, оживилась:

– А ты и правда похож на медведя!

Вернувшись, Алик первым делом поставил за печку флягу с дрожжами и сахаром. Виктор пришел только на третий день, мрачный и усталый.

– Есть что-нибудь? – с порога крикнул Алик, увидев его на тропе.

Он поднял руку, показывая два растопыренных пальца, тяжело ввалился в избу, бросил у порога рюкзак. Алик весело поставил чайник на огонь, вытряхнул на пол две волчьи шкуры, стал их рассматривать.

– Стрелял? – сунул палец в пулевую дыру.

Виктор хмуро кивнул. Веселым его и прежде назвать было трудно, но тут в угрюмости появилось что-то иное. Алик остро почувствовал душевную тяжесть.

– Пить будешь? – кивнул на флягу за печкой. – Молодая еще, но можно, если душа горит. После переходов хорошо идет.

– Буду! – Виктор бросил на полку шапку, стал раздеваться.

Алик нацедил ему в литровый ковшик, налил и себе в стеклянную банку. Колонист неторопливо осушил ковш и хмуро закурил из его пачки.

– За удачную охоту! – звякнул своей банкой по пустому ковшику Алик, выпил большими зычными глотками и спросил:

– Что как побитый?

Виктор ткнул окурок в банку, сам нацедил себе еще из фляги.

– В гробу я видел такую охоту, – пробурчал. – Вот эту маленькую, – кивнул на шкуру под ногами, – умучил. – Выпил еще, не дожидаясь товарища. – Подхожу – сидит, живая. Глаза затравленные, как у собаки. Я чуть было не подумал о ней плохо. А эта, сеголеточка-девчушечка, грудь петлей разорвала до кости, боролась за жизнь, как настоящая волчица. – От дурной, невыстоявшейся бражки и усталости он быстро захмелел, язык начал заплетаться. – Там густой кустарник: дубиной не размахнуться, не ударить. А я с дуру вместо ружья тот самый обрез взял. Думал, все равно не охочусь, а с ним легче ходить. Три раза стрелял, почти в упор, изранил всю. Морда в крови. И как завоет… – Виктор смахнул слезу рукавом и высморкался в платок. – Будто в лицо плюнула. – И добавил, высморкавшись: – А обрез в реку бросил… Не для меня все это.

Здоровенный мужик, похожий на кота, сидел на нарах и всхлипывал. Алик захохотал, катаясь по нарам, на душе потеплело: нет, не он обстреливал его возле каньона.

– Все коты и рыси страсть как любят поиздеваться над добычей, – вспомнил первую встречу. – Я думал, тебе человека убить – плевое дело. Как ты тогда купца отделал?!

– То подлецы! – пробормотал Виктор, вытягиваясь на нарах. – Каждый нормальный мужик должен посадить дерево, построить дом, вырастить ребенка, убить подонка.

– Ничего себе, фотограф! – удивился Алик, перестав смеяться, подлил себе в банку, ему в ковшик. – Ну, ты даешь… Котяра. – Толкнул товарища в плечо: – Эй, Вибрам, расскажи о себе?!

– Работал в книжном издательстве художественным редактором.

– Это картинки в книгах, что ли? Люблю книги с картинками, – плутовато рассмеялся Алик.

– Все любят, кроме современных художников, – сонно проворчал Виктор. – Прочитать рукопись им лень, переделать мазню не заставишь, только деньги давай. Нет уже настоящих художников… С первой женой в ее доме не ужился, – продолжал монотонным, сонным голосом: – Потом служебный роман с Людой.

– Она артистка?!

– Художница по образованию, по натуре – натурщица… Пожили с ней на съемной квартире за городом, встретился с Лешкой, он позвал в горы. А что? Был бы здесь телефон, чего не жить? Получал бы заказы на оформление, подрабатывал… А так, приходится с тобой волками промышлять. Наверное, скоро начну резать эфедру, как ты.

Он замолчал, резко перевернувшись на спину. Алик же еще только начинал разгуливаться, ему нужен был собеседник.

– Эй! Котяра! Не спи! Давай бухнем.

– Не тронь! – пробормотал пьяный товарищ в подушку таким тоном, что Алик понял – лучше его не трогать.

Утром Виктор отказался опохмеляться, провалялся на нарах до полудня, затем стал собираться к себе. Хмурость прошла, на лице кривилась вымученная гримаса. Алик же продолжал пьянствовать, был весел и насмешлив, напоследок спросил:

– Охотиться будешь? А то вчера костерил нашу работу. Помнишь?