Олег Шеин – На астраханском направлении. Хулхута – неизвестный участок Сталинградской битвы (страница 52)
В 13:10 12 декабря 902‑й сп, расположившийся у Сянцика, обнаружил у себя над головой FW-189. «Рама» сделала круг и ушла на запад. Офицеры не обратили на нее особого внимания. Полк вышел из Хулхуты. Там его сменила 159‑я осбр Цыганкова. На ночь полк остановился у колодца Сянцик, в совершенно незащищенной плоской местности западнее Хулхуты. Учебный батальон расположился севернее дороги, а 1‑й, 2‑й и 3‑й батальоны южнее дороги, с запада на восток. Как отметил спустя несколько дней в своем приказе В. Герасименко, «902‑й сп не организовал круговой обороны, построив ее исключительно фронтом на запад, стыки между батальонами не были обеспечены пулеметами и артогнем. Противотанковая оборона также была организована только в одном направлении с учетом появления танков с запада»
Вот как описывает этот день политрук роты 902‑го сп 248‑й сд Петр Илюшкин:
«…А мы все идем и идем, с трудом вытягивая ноги из чавкающей осенней жижи, поливаемые нудным ледяным дождем. И вот уже кто-то упал в эту мерзкую холодную грязь, заснув на ходу. Уставшие от бесконечного ночного перехода солдаты, эти безусые мальчишки, молча подымают товарища, и продолжают движение.
На этом огромном пространстве нет ни лесов, ни гор, ни каких-то других естественных укрытий. А есть лишь унылая калмыцкая степь, ровная, как стол, с небольшими песчаными бурунами да руслами полувысохших речушек.
Идем мы только ночами, с рассветом останавливаясь на дневной привал. В глухой, холодной, насквозь промокшей степи нас никто не ждет: нет здесь ни крыши над головой, ни даже пучка сухой соломы под боком.
После того, как протопаешь почти без отдыха – под дождем и пронизывающим ветром – часов пятнадцать, то в буквальном смысле валишься с ног от усталости. А тут – жесткий приказ: “Вырыть окопы полного профиля!”
И вместо вожделенного отдыха солдаты, вчерашние школьники, берут лопаты и долбят сырую промерзшую глину. Это так изнурительно, что у многих лопаты валятся из рук. Они падают в вырытую по колено яму и тут же засыпают. И никакой силой их невозможно растолкать и привести в чувство!
Вот и получилась эдакая слабинка: жалея солдата, офицеры как бы не замечали, что окопы вырыты не в рост, как положено. Залег солдат, не видно его снаружи – и хорош! Ведь это ж не постоянный огневой рубеж, как на фронте, и вечером полк двинется дальше, оставив только что вырытые траншеи. Тем более, что полк находится во втором эшелоне и двигается следом за наступающими частями – на расстоянии одного ночного перехода.
Однако именно эта жалость и обернулась для нас страшной трагедией.
В то серое холодное утро мы, как обычно, остановились на дневку. Солдаты вырыли мелкие окопчики и попадали в них спать – до подъема на обед.
А нас, политруков подразделений, вызвал к себе в укрытие (накрытую брезентом яму) начальник политотдела полка Шаренко.
Мы плотно набились в эту мокрую холодную яму, стараясь занять “спальные” места – поближе к задней стенке – в надежде незаметно “прикимарить” во время комиссарской агитбеседы.
Шаренко восседал перед нами на ящике из-под макарон, придвинув поближе нещадно коптящую керосиновую лампу. Осипшим, простуженным, монотонным голосом он начал свою обыденную “волынку”, наводящую на всех страшную дремоту:
– Здесь, в походно-боевой обстановке, мы должны не только не снизить, но наоборот, еще более усилить политическую и пропагандистскую работу в массах. И в этом плане я решил прочитать вам ряд лекций. Сегодня я расскажу о срыве союзными державами открытия второго фронта, что не позволило нам завершить разгром врага уже в этом, сорок втором году.
С этими многообещающими словами Иван Данилович надел свои старенькие очки и раскрыл толстенную потрепанную папку с конспектами политбесед. Заставив всех внутренне содрогнуться: “Ну, все, капут! Не видать нам отдыха, как своих ушей! Наши-то все спят уже…”.
Нежданное спасение пришло от политрука роты противотанковых ружей Карчевского, высокого красавца, умевшего “заговаривать зубы” не только полковым красоткам, но и, ежели придется, любому начальству.
– Товарищ майор! Ваши лекции настолько важны и актуальны, что их необходимо изучать буквально построчно, очень вдумчиво и внимательно! – “запел” наш борец с танками, “пожирая” своими магнетическими глазами начальство. – Но для этого Ваши тезисы надо срочно размножить на машинке и раздать в каждую роту! Мы все досконально изучим, а потом и прослушаем Вашу беседу.
При этих благозвучных словах Шаренко глубокомысленно задумался, снял очки, и хрипло произнес:
– Пожалуй, ты прав. Ну-ка, парторг! Сегодня же чтоб машинистка размножила тезисы лекций! И немедленно раздать в подразделения…
Радуясь находчивости Карчевского, никто не ведал, что тот, отговорив комиссара от двухчасовой лекции, спас от неминуемой гибели весь политсостав полка.
Отложив в сторону свой “гроссбух”, Шаренко сообщил свежие новости о положении на фронте. А затем долго и нудно внушал, чтобы мы не позволяли солдатам подбирать и читать немецкие листовки. Слова его не имели “политического” смысла. В них скрывалась суровая проза фронтовой жизни.
– Если увижу у кого в роте обосранную немецкую листовку, голову оторву! – свирепо возвысив голос, завершил он свой инструктаж. А я вспомнил “агитку” немцев, посвященную известному приказу Сталина № 227 (“НИ ШАГУ НАЗАД!”).
На переднем плане, на фоне руин, были изображены (с реальной фотографии) убитые советские солдаты. Позади, как бы из-за гор, виднелась голова Сталина – с большими усами и испуганным взглядом из-под мохнатых бровей. Под ним – стишок:
На обороте же было обещание: “Русский солдат! Сдавайся в плен! Фюрер гарантирует тебе жизнь и возвращение к семье”.
Вот из-за этих-то листовок как раз и переживал наш политначальник Шаренко.
Зная, что русским не выдают бумаги ни для курева, ни для других неотложных надобностей, Геббельс приказал печатать листовки на мягкой бумаге. Расчет был (и не напрасный) на то, что, пойдет русский Иван по нужде и пока будет справлять свою потребность, обязательно прочтет фашистскую агитку.
Поэтому я заканчивал свои политинформации в своих взводах следующим образом: “Ребята, ходите по нужде подальше от своих окопов, чтобы Шаренко не видал!”.
…Когда я уходил из политотдела (ямы, накрытой брезентом), меня окликнул секретарь комсомольской организации полка – разбитной и веселый лейтенант – и попросил назначить время проведения комсомольского собрания в роте.
– Ладно! – буркнул я, а про себя подумал: “Вот еще одна зануда покою не дает. Шиш тебе с калмыцкой солью, а не собрание!”
Когда я наконец добрался “до дому”, вся моя рота, скрючившись в мелких неудобных окопчиках, спала мертвецким сном. Только одиноко торчал, по пояс высунувшись из траншеи, молодой лейтенантик.
Дождавшись, когда я подойду ближе, он бойко вскочил на бруствер и, вытянувшись в струнку, четко доложил:
– Товарищ старший лейтенант, отдельная рота автоматчиков находится на дневном отдыхе! Никаких происшествий за время Вашего отсутствия не произошло!
…Лишь вчера догнал он на марше полк и получил назначение в нашу роту. С него еще не сошел курсантский шик и он, вчерашний школьник, видимо очень гордился, что наконец попал в настоящую боевую обстановку. К тому же ему доверили командовать резервом штаба полка!
– Вольно! Садись, в ногах правды нет. А я немного вздремну. Буди, если что, – сказал лейтенанту и, положив голову на сапог спавшей тут же медсестры, мгновенно уснул.
– Товарищ старший лейтенант! Вставайте! Кажется, “боевая тревога”! – услышал я и вскочил как ошпаренный.
– К-к-кажется, т-танки! – тут же, заикаясь от волнения, тревожно закричал лейтенант, передавая мне свой бинокль.
Я глянул в окуляры и будто перед самым носом увидел бронированные чудовища в ядовитой буро-желтой камуфлированной окраске, с четкими крестами на башнях. Один за другим они медленно, как некие сказочные монстры, выползали из степной балки, разворачиваясь в боевой порядок.
– Тревога! – истошно заорал я, и этот клич как эхо подхватили проснувшиеся командиры взводов и отделений. Из штаба опрометью прибежал командир роты Арсланов, бывший у командира полка на совещании и там прикорнувший в траншее.
– Петро! – крикнул он мне, тяжело дыша, – беги в штаб и жди указаний. Я тут управлюсь сам! Не забудь сигнал – три красных ракеты!
Когда я прибежал в штаб, по всей территории полкового лагеря уже рвались снаряды танковых пушек и минометов противника. Один из них рванул метрах в тридцати от меня, заставив ткнуться в землю.
Когда осыпались комья грязи, больно ударив по спине, я посмотрел вверх. И заметил, как в воздухе кувыркаются и плавно оседают какие-то бумаги. Быстро вскочив, чтобы прыгнуть в штабную яму, заметил на месте, где находилась землянка политотдела, зияющую воронку. А с небес продолжали падать тезисы шаренковских лекций.
В штабной землянке царила тревога. В углу радист монотонно повторял позывные штаба дивизии. Рядом, сидя на корточках, полковой писарь Оля Кудрявцева спешно упаковывала в ящик штабные документы. Начальник штаба лежал (с высокой температурой) на кучке соломы, накрытый шинелью, его сильно знобило.