Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 33)

Январь 1945 года. Разгар зимы. Но как эта немецкая зима не похожа на русскую! Дома, на Урале, сейчас потрескивают от мороза деревья, дым свечой поднимается из труб к побелевшему небу, снег хрустит под ногами. Красотища!　

А здесь… Здесь тоже снег. Сероватый и влажный. Прошли по нему несколько человек — готова черная тропинка, под ногами чавкает грязь.　

И река не замерзла. Вода кажется смолисто-черной в белой окантовке берегов, на которых лежит нетронутый снег. Этот снег никто не топчет: по реке проходит фронт, только высунься к берегу — сразу разрежет очередь или накроет минометный залп. Наш или фашистский. Но обязательно накроет.　

За четыре года войны много разных рек бывало на пути батальона Бушмакина. И широких, и узких. Глубоких и таких мелких, что переходили, не зачерпнув воды за голенища сапог. Но эта река особенная. Называется она — Одер.　

Дошли советские солдаты до Германии! От берегов Волги дошли!　

Стоит форсировать Одер и перед тобой дорога на Берлин, в ту самую берлогу, где прячутся фашистские главари. Ворваться туда, сокрушить фашизм — и будут　завоеваны мир, труд, о которых так стосковались солдатские сердца.　

Только трудно форсировать Одер: весь его левый берег доты, дзоты, волчьи ямы, минные поля и окопы, окопы и колючая проволока на рядах кольев и просто спиралью валяющаяся на берегу. Кроме того, фашисты пристреляли не только каждый метр реки, но и все подходы к ней.　

Уже пятый день лежит майор Бушмакин в окопе на правом берегу Одера, изучает вражескую оборону. Только начнет рассветать — он вползает в окопчик и находится в нем, пока день не отступит, пока темнота не скроет противоположный берег. Все высматривает, наносит на карту.　

Лежать холодно, от долгой неподвижности тело немеет так, что вечером первые шаги сделать очень трудно и даже больно, но Бушмакин никому не доверяет наблюдения: вести батальон на приступ придется ему, а не какому-то дяде.　

Пять дней отыскивал майор Бушмакин свой путь через Одер. Широка и глубока река, ее по дну не пройдешь, как Орс и Нугрь.　

Пехота — та на лодках и бревнах переправится, а ему с танками как быть? Ждать, пока саперы наведут переправу?　

Хотя и подвезено, и подготовлено все для постройки переправы, но Головачев правильно сказал:　

— Через такую реку за час переправу не воздвигнешь.　

Он так и сказал: «…за час переправу не воздвигнешь».　

Что же тогда делать батальону? Ждать, пока саперы наведут переправу? Или все же попытаться проскочить по мосту, который цел у поселка Радшуц? Мост, конечно, заминирован и оставлен фашистами для приманки. Дескать, позарятся на него советские танкисты, заведут машины на мост, а мы его тут и взорвем!　

Бушмакин (уже в который раз!) осматривает мост и Радшуц. Мост самый обыкновенный, на две машины в ряд. Как сойдешь с него — прямо перед тобой будет одноэтажный дом с крутой черепичной крышей. Крыша — черт с ней, а вот в фундаменте дома что-то уж очень много продухов. Скорее всего, тут засада с фаустпатронами и пулеметами. Возможно, и пушки тут же.　

Хорошо укрепились фашисты…　

А почему они должны обязательно взорвать мост в тот момент, когда по нему будут проходить наши танки? Разве не выгоднее им, имея такую оборону, пропустить через мост часть танков и лишь после этого взорвать его? Ведь, если фашистам такое удастся, наши потери будут значительнее, ощутимее…　

Да, именно так они намерены поступить!　

В этот вечер Алексей Петрович прямо со своего наблюдательного пункта прошел к командиру бригады. Они почти до утра колдовали над картой. А в ночь с 25 на 26 января, без единого выстрела, батальон Бушмакина ринулся на мост. Танки шли на предельной скорости, шли так, будто их нисколечко не волновало — выдержит ли мост. Когда фашисты опомнились, когда пламя взрыва озарило дом с крутой черепичной крышей, почти весь батальон уже проскочил по мосту на левый берег Одера.　

Запоздало засверкали вспышками отверстия в фундаменте дома. Но теперь его огонь танкам не был страшен: они обошли засаду.　

Весь левый берег Одера освещен ракетами, которые взвиваются в небо из домов Радшуца, окопов и дотов. В их свете видны многие лодки, на которых переправляются через реку молчаливые и поэтому особенно страшные советские солдаты. Пулеметные очереди прошивают лодки, мины разбивают в щепки, но солдаты, даже оказавшись в леденящей воде, упрямо плывут только к левому берегу. Держат над головой автомат или винтовку, и плывут: всем ясно, что близок конец осточертевшей войны, только дружнее на врага навалиться надо.　

У правого берега в воде среди белых то поднимающихся, то падающих столбов воды копошатся саперы.　

Ночной бой да еще в незнакомом населенном пункте рождает множество вопросов, которые нужно решить мгновенно и только самому. Вот танк Бушмакина, рассыпав гусеницами искры, вылетел на перекресток. Куда теперь? Справа захлебываются от ярости вражеские пулеметы, а слева — тишина. Бушмакин поворачивает налево. И только потому, что знает — пулеметы строчат с берега, а слева — окраина поселка. Оттуда, только оттуда может прийти подкрепление к врагам. С пулеметами же, которые ярятся на берегу, расправятся артиллеристы. Ведь уже и сейчас небо на востоке порозовело не от ранней зари, а от вспышек дружных орудийных залпов.　

Три танка сменил к утру Бушмакин: два подорвались на минах, а в мотор третьего угодил снаряд и все разворотил. Рассвет застал комбата в танке старшего лейтенанта Вотинова.　

Прямо перед танком — шоссе, стрелой убегающее вдаль. Может, к Берлину? По обочинам — прямоугольники пашен и аккуратные рощицы. До тошноты аккуратные.　

— Окапываться! — приказывает Бушмакин.　

Танкисты вылезают из машин и лихорадочно быстро работают лопатами. Их подгонять не надо, они сами понимают, что нужно успеть вкопать танки за те считанные минуты, которые остались до появления врага. Вместе со всеми орудует лопатой и комбат: нужные приказания давно отданы и сейчас дорога каждая пара рабочих рук. А они у него самые настоящие рабочие: с детства привыкли к земле и лопате — руки колхозника. Рядом с ним — Вотинов и Головачев. Земля шлепается с их лопат на влажный снег.　

А враг уже идет, он спешит, разрывы его снарядов сжимаются вокруг танков.　

— Давай, давай! — цедит комбат. И еще быстрее мелькают лопаты.　

Старший лейтенант Вотинов как-то неуклюже валится. Его пальцы выпускают отполированный многими рунами черенок лопаты, сгребают грязный и мокрый снег. Будто в снежки играть намеревается старший лейтенант.　

Головачев подскакивает к Вотинову, приподнимает его голову, секунду всматривается в глаза, видит в них стекленеющую муть и опять хватается за лопату.　

— Скорее! Скорее!..　

С каждой минутой все ближе и гуще становятся разрывы, но еще быстрее углубляются ямы. Вот уже первый танк вошел в свое убежище… Второй… Третий… Последний!　

— Принимай, — говорит Бушмакин и через люк передает Головачеву невероятно отяжелевшее тело Вотинова. Потом залезает сам. Вотинов уже мертвый, тоже будет участвовать в этом бою.　

Прошло еще с полчаса. Закружились наши и фашистские самолеты, начался бой. Дрались лучшие асы, и то и дело дымными факелами самолеты перечеркивали голубую чашу, вонзались в землю, раздирали ее грохочущими взрывами.　

Фашистские автоматчики почти рядом с танками. Они не перли во весь рост, как это бывало в прошлые годы, а подкрадывались по канавам, рытвинам, прятались за чуть приметные холмики, бугорки и кочки. С каждой минутой они все ближе и ближе.　

Вот один из них вскочил на танк Нефедова и в слепой ярости выпустил длинную очередь. Он целился в смотровую щель. Бушмакин из своего танка видел, как некоторые пули рикошетировали от брони. Он повел пулеметом, срезал фашиста. После этого окончательно утвердился в мнении, что больше медлить нельзя, что еще несколько минут и фашисты забросают танки гранатами.　

В эфире раздается спокойный и даже вроде бы чуть сонный голос комбата. Он просит немедленно открыть беглый огонь из орудий и минометов по квадрату. Он вызывает огонь на себя.　

Командир бригады взглянул на карту еще раз. Все точно: именно в этом квадрате занимает оборону батальон Бушмакина…　

Что ж, Бушмакин опытный офицер да и жить очень хочет, любит жизнь. Но раз вызывает огонь на себя — ему виднее. Зря не станет шутить со смертью.　

Короткий и властный приказ, минутная пауза и десятки снарядов устремились в названный квадрат.　

Скоро снег там стал черный от копоти многих взрывов и вывороченной земли.　

В ушах непрерывный гул и колокольный звон. Будто все моторы и колокола мира заработали враз. Алексей Петрович видит шевелящиеся губы Головачева, но ничего не слышит, мотает головой. Тогда Головачев протискивается к люку, приоткрывает его. Над светлым пятном люка, из которого расползаются пороховые газы, склоняется мокрое от пота лицо какого-то лейтенанта. Он возбужденно кричит что-то, потом царапает на броне танка: «Спасибо, братцы! Сейчас мы займем оборону, пусть тогда сунутся!»　

Нежная зеленая травка пробилась сквозь корку земли и блаженствует на солнце. Хлопотливые птицы непрерывно щебечут в вершинах кленов, с веточками и перьями в клювах снуют через поляну. И не может быть иначе: конец апреля, самая пора горячей любви.　

Сегодня 16-я гвардейская механизированная Львовская Краснознаменная бригада отдыхает, у заместителя командира бригады выдался свободный часок и он лежит на траве, растирает пальцами комочки влажной земли.