Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 32)
А как дела у вас? Главное — себя и ребят береги…»
В маленькой комнате, бревенчатые стены которой потемнели от времени, сидят командиры батальонов танковой бригады и пехотной дивизии. На простом обеденном столе — карта. Постукивая по ней пальцем, говорит командир дивизии:
— Как видите, на подступах ко Львову фашисты здорово укрепились и все наши атаки пока бесплодны. Львов, буквально, опоясан дотами, дзотами и прочей гадостью… А взять Львов надо! Иначе…
Он не договорил, что иначе. Но его поняли. Иначе — враг еще больше укрепится, подтянет силы и тогда взять город удастся лишь после очень упорных боев. Может, даже и не город, а то, что останется от него. Иначе — потери времени и темпа наступления, иначе — многие павшие советские солдаты, которые могут уцелеть, если в город ворваться сейчас.
— Ваше мнение, товарищи? — заметно нервничает полковник.
Офицеры молчат. Они видят лишь один путь овладения городом — немедленно и с еще большим упорством штурмовать укрепления.
— Я думаю, что надо обойти укрепленный район и ударить по городу с тыла.
Все повернули голову в сторону говорившего, старались рассмотреть его. Он понял общее желание и вышел к свету.
Прошел только год со времени Курской битвы, а виски Бушмакина уже основательно подернулись сединой, на лице добавилось морщин. Только глаза также молодо и задорно светились из-под кустистых бровей, словно заверяли, что все прочее — мелочи.
— Я за то, чтобы танки обошли укрепления и ударили по ним с тыла. Всем остальным именно в этот момент атаковать с фронта.
Минута тишины, и вдруг сразу заговорило несколько человек:
— А как ты его обойдешь, как?
— Через эти чертовы леса пехоте не продраться, а он хочет с танками пройти!
— Это тебе, Алексей Петрович, не по степи ветром носиться!
Командир дивизии постучал карандашом по столу.
Разговоров будто не бывало.
— Кто просит слова?
— Разрешите мне? — поднялся один из офицеров, привычным движением расправил гимнастерку и начал: — Мы уважаем майора Бушмакина. За боевые дела он награжден орденами Кутузова, Красного Знамени и Красной Звезды. Да, он мастер походов по вражеским тылам. У нас еще свежо в памяти, как он со своим батальоном прошел по вражеским тылам около восьмидесяти километров, разгромил танковое училище, оседлал перекресток дорог и продержался там до тех пор, пока мы не подошли. Целый эсесовский полк с самоходками и танками атаковал его, но не смог осилить!.. К чему это говорю? Храбрости и умения воевать — Бушмакину хватает. Но сегодня он зарвался…
— Что вас пугает в моем плане? — насупился Бушмакин. — Леса непроходимые?.. Правда, есть в них дубы, что взводом не обхватишь. Но есть ведь и потоньше? Так кто же тебя толкает на тот дубище?
— Короче говоря, майор Бушмакин, вы беретесь зайти в тыл укреплений? Со своим батальоном зайти? — спросил командир бригады.
— Так точно, берусь.
Ответ весомо лег в настороженную тишину. Стало слышно потрескивание фитиля в гильзе снаряда, чадившей на столе.
— Сколько времени нужно на подготовку к рейду?
— Батальон готов.
— Добро.
Офицеры разошлись. Многие из них с сожалением поглядывали на Бушмакина, размашисто шагавшего к своим машинам: им казалось, что непосильную ношу взвалил на себя майор. Зачем на трудности напрашивается, если их и так хватает?
Вечером следующего дня все свободные от службы потянулись к месту стоянки батальона Бушмакина. Там заканчивались последние приготовления, экипажи машин в последний раз осматривали, проверяли крепление всех винтов и гаек. Тут же были и командир бригады со своими штабными офицерами. Они выискивали недоделки, но придраться ни к чему не смогли.
Под днищем танка лежит старшина Головачев и ворчит:
— Другие жир нагуливать будут, а нам опять кишки трясти по вражеским тылам.
Ворчал старшина Головачев, но в голосе его улавливались нотки одобрения. И даже гордости за решение командира.
Башня танка развернута орудием назад. Он медленно движется вперед, упирается в ствол дуба. Влажная земля черными комьями летит из-под гусениц.
Дуб дрожит, покачивается, но еще держится.
Надсаднее взвывает мотор танка.
И дуб, словно нехотя, клонится, клонится, клонится…
Упал дуб! Танк переполз через него.
— Сменить головной танк, — приказывает Бушмакин. Он все время идет рядом с головной машиной. Он не замечает нежной зелени листвы, его не привлекает пение птиц, слышное в короткие минуты передышки. Ему не жаль и дубов, ложащихся под гусеницы. Он сейчас даже ненавидит их за мощь, за ту силищу, с которой они вцепились корнями в землю. Ему сейчас милее всего мелкий осинник: батальон ходом проскочил бы по нему!
Очередной танк выходит вперед. Из его люка выглядывает Головачев, подмигивает и спрашивает:
— Сколько еще осталось, товарищ комбат?
— Километров семь.
Значит, за пять часов хода одолели только один…
— Не дрейфь, комбат! Все дубы в щепки сокрушим, но пробьемся!
Валятся деревья, валятся. Часто меняются танки, прокладывающие дорогу. Просека остается там, где прошел батальон.
— Здравствуй, Алексей Петрович, здравствуй, — говорит командир бригады, крепко жмет руку и заглядывает в глаза. Они у Бушмакина по-прежнему молоды. Только, вроде бы, усталость в них заметна. И он спрашивает: — Очень трудно было? Вымотался?
— Другим больше досталось.
— Ну, расскажи, как провел рейд. Подробнее рассказывай, время есть. Где и с кем встретился? Что от того осталось? Рожки да ножки?
— Рейд прошел обыкновенно. Вышли, значит, из леса и понеслись по шоссе. А остальное — написано, — и Бушмакин протягивает отчет о рейде.
Командир бригады почти выхватывает его и прячет в карман:
— Ты своими словами, с подробностями расскажи.
— А чего рассказывать? Задание выполнили и все…. Будут какие приказания или разрешите идти?
Командир бригады нахмурился, но ответил спокойно:
— Скупой ты на слова, Алексей Петрович… Что ж, иди.
Бушмакин вышел и за дверью тайком облегченно вздохнул: пронесло! Уж очень неприятно рассказывать о том, как воевал твой батальон. Когда его хвалишь, то вроде и самому себе славу поешь. А отчет — документ официальный, там все сказано точным языком цифр. Вот его начальство пусть и штудирует. И Наградные листы — тоже. В них о подвигах лучше говорится. И только чистая правда.
Командир бригады внимательно прочел отчет, некоторые места подчеркнул. Потом долго сидел, о чем-то думая. Наконец взял Наградной лист и стал заполнять его. Он написал, что «батальон под командованием майора Бушмакина проложил себе дорогу через лес, считавшийся непроходимым для танков, и прошел по вражеским тылам более пятидесяти километров. Во время этого дерзкого и умело организованного рейда уничтожено несколько автоколонн противника, минометных и артиллерийских батарей, порвана связь, посеяна паника во вражеском тылу и главное — рейд дал возможность покончить со Львовской группировкой противника.
Считаю, что майор Бушмакин Алексей Петрович достоин награждения орденом Богдана Хмельницкого».
И расписался: «Командир 16 гвардейской механизированной Львовской Краснознаменной бригады…».
Подписал Наградной лист, еще раз прочел все написанное, остался доволен и спросил у заместителя:
— Как думаешь, что сейчас Петрович делает: спит или опять по танкам лазит, слабину выбирает?
— Спит. Как убитый, спит, — убежденно ответил заместитель и пояснил, словно оправдывая Бушмакина: — Такой рейд по вражеским тылам хоть кого, будь он даже трижды железный, вымотает.
А Бушмакин не спал. И по танкам не лазил, отыскивая то, чего не заметили экипажи. Он мучительно думал как ответить сыну на письмо, которое пришло еще до рейда. В нем сын прямо спрашивал: «…и еще напиши, за что тебе дали ордена. Всем отцы подробно описывают, один ты молчишь…».
Большая детская обида кроется в этих словах. Парнишка гордится отцом, хочет поделиться своей гордостью с товарищами, а что расскажешь, если в самом конце письма, да и то не всегда находишь будто мелочную приписку: «…а недавно мне вручили орден». Парню этого мало: ему надо знать, какой орден, за что и даже кто вручал.
И на лист бумаги ложатся строчки: «Что тебе сказать о подвигах, за которые мне дали ордена? Солдату легче, сынок: он взял «языка», ну и получил награду. Вот об этом и рассказывает. А мне говорить так конкретно нет возможности: я — командир, сам за «языками» не хожу. Даже из пушки стрелять не приходится, значит, не могу написать тебе и того, что это я метким выстрелом подбил вражеский танк или дот разворотил. У меня другие обязанности. Одно знай, сынок: твой отец верно служит Родине и все ордена его — заслуженные. Это тебе любой из нашей части подтвердит».
Солдатское письмо-треугольник повезли в Пермь медленные поезда. И привезли. А вот рассказов сослуживцев они не доставили. И жаль: из них дети Алексея Петровича узнали бы и о том, что их отец еще осенью 1941 года самовольно ходил за «языком», за что он от командира бригады получил сначала нагоняй, а чуть попозже — и медаль; не догадывались дети и о том, что их отец сам и не раз стрелял из пушки танка, что на его личном счету пять уничтоженных пулеметных точек врага, три танка и более десятка автомашин. Ничего этого и много другого не знали дети Бушмакина в то время.