Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 17)

Анна Павловна, конечно, не знала: смолчал мичман потому, что почувствовал, сердцем понял — для этой ершистой женщины дети дороже всего, только о них она сейчас и думает, если потребуется — им жизнь свою отдаст.　

Анна Павловна шагнула вперед, нагнулась к пиле и сказала, положив руку на плечо Петухова:　

— Сейчас наша очередь с Ниной.　

Петухов посмотрел на мичмана. Никитенко разжал руку и выпрямился. Анна Павловна поняла, что они будут пилить, а это значит — их приняли в семью моряков.　

Ох, как долго Нина приспосабливается! То опустится на колени, то выпрямится…　

Пила рывками шла по срезу. Если так продолжать и　дальше, — не скоро будет распилено первое полено. Пусть хоть час потребуется, — Анна Павловна не отдаст пилу морякам! Так решила она и, закусив губу, таскала пилу и за себя и за Нину.　

— Стоп, — вдруг раздался спокойный голос мичмана.　

— Мы не устали, — запротестовала Анна Павловна. На нее зашикали. Она отпустила ручку пилы и выпрямилась. К чему прислушиваются моряки? У нее в ушах шумела только кровь.　

Но вот появился и другой звук — противный, прерывистый. Сомнений быть не могло: над рекой шли немецкие самолеты. Первой мыслью было — дети. Бежать к ним, защитить их. Но матросы стояли. Осталась на своем месте и Анна Павловна: она верила морякам, полагалась на их опыт.　

Самолеты где-то в темном небе, над головой. И хотя их не видно, Анна Павловна чувствовала присутствие этих машин. Вот один из самолетов пошел в пике. Еще мгновение — и раздирающий уши вой бомбы наполнил ночь..　

Что-то тяжелое упало в Волгу. Но взрыва нет. Почему?　

— Мину поставил, — тихо сказал Никитенко. — Быстро на катер!　

Над рекой плывут тонкие, прозрачные нити тумана. Прохладный ветерок чуть рябит воду. Солнце еще не поднялось, только лучи его нежно золотят маленькие облачка, ватными хлопьями застывшие среди прозрачной голубизны.　

На корме катера расположились моряки и женщины. Около них стоят два мешка чурки. Это все, что заготовили до появления самолетов. Потом — следили за падающими минами, прислушивались к гневному ропоту потревоженной Волги.　

Все сидят и молча потягивают горячий чай из больших железных кружек. Пьют чай «в приглядку»: и последний хлеб, и последний сахар оставили ребятам на утро. Анна Павловна наблюдает за моряками незаметно для них. И, конечно, прежде всего за мичманом, который почему-то интересует ее больше всех. Его белесые брови сдвинуты так, что не видно голубых глаз. На подбородке и щеках — золотистая щетинка. На плечи небрежно наброшен китель. Анна Павловна знает, что это не кокетство, а необходимость: болит у мичмана плечо, растревоженное ночной работой.　

О чем сейчас думает злыдень?　

А мичман думал о многом, но прежде всего — как поступить сейчас? Самолеты поставили мины. Границы минного поля неизвестны. Разумеется, их можно определить, только для этого потребуется время. Будь на катере продукты — что такое лишние сутки, которые ребята проведут на воде? Только радость. Теперь же об этом и думать нечего. Значит, надо идти. Как идти? Напролом, как раньше, бывало, хаживали? И думать не смей, мичман! Выходит только и остается: постараться выяснить, где безопасный путь. И сделать это должен он, командир катера.　

Так, постепенно, в голове Никитенко складывался план работы на день.　

— Анна Павловна, вас Наташа зовет, — сказал тот самый Жора, который не боялся самолетов, и сел рядом с Петуховым. Моторист охотно подвинулся и протянул мальчику свою кружку. Жора из скромности немного поломался, потом уступил просьбам, и вот кружка уже у него в руках. Иначе и быть не могло: они с Петуховым друзья со вчерашнего дня.　

Анна Павловна с Ниной ушли в кубрик. Там все проснулись, и детские голоса звенели в утренней тишине.　

— Я сейчас пойду на разведку, — сказал Никитенко, — а ты, Карпов, командируешься в деревню за продуктами. Петухов к твоему приходу глушанет рыбы, но ты там сам разворачивайся, на него особенно не рассчитывай… Потом, Петухов, ложись спать. Загитуллину стоять на вахте.　

— Может, я вместо тебя схожу, мичман? — робко заметил Загитуллин. — Тебе отдохнуть надо.　

— Ты маленький? Не понимаешь? — спросил его мичман, встал, надел китель и сошел на берег.　

Загитуллин не был маленьким, сам знал, что разведка минного поля — обязанность командира. Поэтому он так робко и предложил мичману отдохнуть.　

Когда Анна Павловна вышла из кубрика, мичман уже ушел, а Карпов стоял на корме катера и рассматривал на свет брюки, которые дал ему Загитуллин. Рядом, на мешке, лежали еще какие-то вещи. И тут Анна Павловна поняла, что моряки хотят в деревне выменять продукты на свои вещи, на вещи, которые нужны им самим, за которые даже придется отвечать перед строгим начальством.　

— А у нас ничего нет, — чуть не плача от благодарности, сказала Анна Павловна. — Все в Сталинграде оставили…　

— Вы не подумайте чего, — затараторил Карпов, торопливо укладывая вещи в мешок. — Это у нас лишнее. Почти каждый рейс меняем что-нибудь в деревнях. Военный катер — не склад утильсырья, ничего лишнего на нем быть не должно… Ну, бувайте здоровеньки, не скучайте!　

Карпов закинул мешок за спину и быстро зашагал по тропинке, которая вилась по кромке яра.

Нет, не удалось тебе, Карпов, обмануть Анну Павловну. Она знала, что военный катер — не база утильсырья, здесь каждая тряпочка на учете. Ох, и попотеет злыдень у начальства, когда будет отчитываться за эти штаны и все другое, что в мешок сунуто…　

Задумчивая стояла Анна Павловна на палубе катера. Как отблагодарить моряков за все то, что они сделали для ребят? Не пойти ли самой к начальству моряков, не заявить ли, что все это сделано лишь для детей, только для них?.. А вдруг это навредит мичману? Может, он уже нашел лазейку? И нет уже у Анны Павловны злости на мичмана, он даже, вроде бы, дорог ей, судьба его волнует ее.　

— У меня к вам просьба, Анна Павловна, — слышит она голос Петухова и оборачивается. Моторист стоит за ее спиной. Глаза у него усталые, лицо измученное. — Я прилягу, а вы не пускайте ребят к мотору. Как бы не покалечились.　

— Хорошо, хорошо, — поспешно соглашается Анна Павловна, хочет сказать что-нибудь теплое, дружеское и не может: она даже имени матроса не знает. Моторист Петухов — и все.　

Петухов спустился в машинное отделение. Прошло еще несколько минут, и Жора, появившийся внезапно из-за рубки, сказал:　

— Дядя Витя спать лег. Я там, на корме, сидеть буду. Если кто зашумит — я ему как дам!　

Анна Павловна нежно привлекла к себе Жору, пригладила рукой вихор, торчащий на его затылке, и почему-то прошептала:　

— Правильно, Жора… Только драться не надо… Позови сюда тетю Нину.　

— А она спит. Как поела — ушла в кубрик и легла. Велела не мешать ей, она всю ночь не спала.　

— Хорошо… Спасибо, — ответила Анна Павловна и отвернулась, чтобы мальчик не заметил слез обиды, навернувшихся на глаза.　

Где у тебя совесть, Нина? Есть ли она у тебя вообще?　

— Слушай, Анна Павловна, зачем ребятам на катере сидеть? Катер у берега — мертвый катер. Пусть играют на берегу. Я смотреть за ними буду, а ты спи, — предложил Загитуллин.　

— Хорошо… Спасибо, — ответила Анна Павловна и торопливо высморкалась. Чужой, незнакомый человек заботится о детях, о ней, а Нина спать завалилась…　

Анна Павловна вышла с ребятами на берег… Роса уже высохла, и нежная зеленая трава приятно щекотала босые ноги. Ребята смеялись, валялись на траве, гонялись за бабочками и стрекозами, а Анна Павловна села в тени под деревом, смотрела на ребят, на величавую Волгу и думала, думала. Еще вчера ей были безразличны моряки, а сейчас нет людей дороже.　

Почему там, в мирной жизни, не встретилась она с одним из таких людей?.. Может быть, тогда просто не представлялось случая, который так полно раскрыл бы их души? Все может быть… Ведь думала же она неправильно о мичмане. И вовсе он не злыдень. Простой душевный человек… И ребят любит…　

Загитуллин один бодрствовал на катере. Он стоял на надстройке у пулемета и смотрел на берег. Наблюдал только за ребятами. В машинном отделении похрапывал Петухов, а на берегу, под деревом, дрема свалила Анну Павловну.　

Что-то долго нет ни командира, ни Карпова. Ну, Карпуша — тот потрепаться любит: нашел в деревне аудиторию и соловьем заливается. А вот командира долго нет — непонятно. Он время даром терять не будет… Или присел где-нибудь в тени прикурить, да не заметил, как уснул?.. Нет, мичман не сядет отдыхать.　

И вдруг — словно кто-то царапает железом по железу. Загитуллин настораживается. Тихо. Но вот снова тот же звук. Он несется с кормы. Перехватив автомат поудобнее, Загитуллин неслышно крадется к корме. Выглядывает из-за надстройки. По его лицу расплывается добродушная улыбка:　

— Что, Жора, здесь делаешь? — спрашивает он, забросив автомат за спину.　

Жора, который сидит около люка в машинное отделение и скоблит кухонным ножом краску на борту катера, вскидывает на рулевого свои ясные глаза и отвечает приглушенным шепотом:　

— Дядю Витю караулю.　

— Нечего его караулить, никто не украдет, — нарочито серьезно говорит Загитуллин, — иди играй.　

— Мне сама Анна Павловна разрешила, — приводит Жора последний довод и хмурится.　

Загитуллин в затруднении. С одной стороны, нечего парнишке сидеть на катере, а с другой… Анна Павловна — воспитательница, ее авторитет подрывать нельзя, — это за годы службы в кровь въелось. А Жора уже заметил, что его не прогонят, и приободрился. Теперь он не сутулится, не прячет глаза под длинными ресницами, а даже задорно смотрит на Загитуллина, дескать: «Что взял? И постарше тебя есть».