Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 19)
Опять встали у яра, и опять дети сошли на землю. Но теперь они не играли, а смотрели на тральщики. У них на глазах и взорвали первую мину. Все шло обычно — и вдруг около одной баржи взвился столб воды, застыл на мгновение и рассыпался мириадами брызг. Столб еще стоял, когда Волга и берега ее вздрогнули от мощного удара. Невольно подумалось: «А если бы под катером?» Ведь баржа, большая железная баржа раскололась как игрушечная!
Катера-тральщики подошли к берегу. Мичмана вызвали к их командиру. Пробыл Никитенко там минут двадцать, а вернувшись, сказал одно:
— Чурку нам дадут.
Тральщики дали не только чурку, но и продовольствие.
— Теперь нам еды хоть до Астрахани хватит, — заявил Карпов.
Вот и выходит, что дети — прежде всего…
До Астрахани далеко, а Петропавловка уже видна. Катер быстро идет по извилистой протоке к домикам, толпящимся на берегу. Что-то ждет там? Как встретят непрошенных пришельцев? Да и встретят ли?
Все эти вопросы так волновали Анну Павловну, что она опомнилась лишь тогда, когда ребята уже разместились в комнате бывшей школы. Новые знакомые стелили им постели, готовили обед. Чем же заняться ей, Анне Павловне? Вроде бы и все сделано, а на душе какой-то неприятный осадок, будто забыла что-то важное-важное… Но что? И вдруг глаза остановились на Жоре. Он сидел в углу и хмуро смотрел в окно. На нем полосатая тельняшка — подарок Петухова.
Анна Павловна торопливо накинула на голову шелковую косынку и, бросив удивленной Нине: «Я на минутку», — выскочила на улицу.
По улице поселка она бежала так, словно боялась, что не застанет катера и потеряет самое важное, без чего и жизнь не мила. Но катер стоял на прежнем месте. Анна Павловна поднялась по трапу на палубу и спросила Загитуллина:
— Командир здесь?
— В кубрике.
Мичман спал в знакомом кубрике, спал на том самом рундуке, где еще вчера спали она и ребята. Голова его лежала рядом с подушкой, но он спал, как это может только человек, очень утомившийся и выполнивший свой долг. Анна Павловна осторожно присела рядом с ним с минуту молча разглядывала его, потом прошептала, положив руку на грудь мичмана:
— Товарищ мичман… Андрюша…
— А это хорошо, что ты пришла, — сказал из рубки Загитуллин. — Он тебе письмо написал, велел отнести, да Карпов уснул. Теперь его будить не буду… Письмо на Боевых листках лежит…
Анна Павловна взяла маленький листочек бумаги, сложенный треугольником. Развернула его. Там только и было написано: «Добрый день, Анна Павловна! Хотел идти к вам, чтобы проститься, но сон с ног валит. Извините за ту невольную грубость и, если больше не сердитесь, черкните по адресу: п/почта, 204, мичману Никитенко Андрею Петровичу».
ТОВАРИЩ КОМИССАР
Все было точно так, как и всегда: и темная ночь, спрятавшая переправу от вражеских самолетов, и матросы, и солдаты, грузившие на катера ящики со снарядами, минами и патронами. Даже командиры связи и различные порученцы точно так, как и вчера, спешили куда-то, задавали самые нелепые и ненужные сейчас вопросы, вроде:
— Получена махорка для личного состава?
Неужели обо всем этом нельзя спросить завтра, когда дивизион вернется на базу? Разве легче будет катерам прорываться в Сталинград, если этот старший лейтенант именно сейчас запишет в своем блокноте, что из-за нехватки людей катера идут в бой с неполным личным составом?
Давайте поговорим обо всем этом завтра. Сейчас, когда до боя считанные минуты, честное слово, у всех воюющих другие заботы.
Еще вчера командир дивизиона катеров-тральщиков капитан третьего ранга Первушин более или менее спокойно отвечал на все вопросы, а сегодня не может. Все обычно — и в то же время нет чего-то. Будто частицы тебя самого нет.
Сегодня Первушина все злит. Поэтому он хмурится, на вопросы отвечает односложно и нетерпеливо поглядывая на ручные часы, подарок наркома за Финскую кампанию.
Первушин высок, широк в плечах. Он не в шинели, как другие командиры, а в полушубке с поднятым воротником, отчего кажется выше и сильнее всех. Невольно думается, что он даже имеет право на эти лаконичные ответы. И командиры связи и порученцы стараются побыстрее отойти от него.
Наконец оборвалась цепочка людей с ящиками на спине, и на мостки взбежал молоденький лейтенант, козырнул и отрапортовал:
— Погрузка закончена, товарищ комдив!
— Окончена, говоришь, — сказал Первушин и посмотрел по сторонам, словно хотел убедиться, так ли это.
Ночь была темная, без единой звездочки, и командир дивизиона мог видеть лишь людей, стоящих около него, но этот взгляд по сторонам — привычка; в эти секунды командир дивизиона мысленно проверяет, все ли необходимые приказания отданы, все ли сделано, без чего потом, в бою, взвоешь.
И вдруг глаза задержались на старшем политруке. Он появился здесь минут… Командир дивизиона взглянул на часы и отметил, что сегодня от боевого задания погрузка украла только двадцать минут. А старший политрук пришел, когда она только началась. Значит, он здесь минут восемнадцать или пятнадцать. Вспомнился и разговор с ним.
— Разрешите обратиться? — сказал старший политрук.
— Позднее, — ответил он и пояснил: — Занят.
С тех пор и ждет старший политрук. «Видать, дисциплинированный, привык с начальством не спорить», — подумал Первушин с неприязнью. Кроме того, ему стыдно за свою забывчивость, и он сказал, не скрывая раздражения:
— Слушаю вас, товарищ старший политрук.
— Я прибыл…
— Вижу.
Показалось или действительно усмехнулся старший политрук? Однако продолжал он по-прежнему спокойно:
— …на должность вашего заместителя по политической части.
Утром умер от ран Павел, а сейчас уже на его место явился этот!
Раздражение и обида за Павла поднимаются, сжимают горло, и командир дивизиона, с трудом сдерживая себя, говорит сухо:
— Считайте, что вступили в должность… Сейчас идем в бой, разговоры придется отложить. — И тут не смог сдержать досады. — Быстро же вас прислали.
— Разве плохо, что быстро? — будто не заметив злости комдива, спросил старший политрук.
Командир дивизиона круто повернулся и зашагал по мосткам, поскрипывающим и прогибающимся под его тяжестью. Когда перешагивал через леера, заметил, что старший политрук прыгнул на соседний катер. Это понравилось, но он откинул воротник полушубка и заставил себя не думать ни о смерти Павла, с которым бок о бок воевал полтора года, ни о новом своем заместителе. Иначе нельзя: впереди ночь работы на переправе через Волгу, впереди много рейсов в осажденный город, над которым висят осветительные бомбы, на подходах к которому враг встретит дивизион снарядами, минами и пулеметными очередями. Главное сейчас — выполнить задание, а личное… Эх, Павел, Павел… Что ж, придется извиниться за неласковый прием, если этот обиделся…
А произнес спокойно и властно, как всегда:
— Всему дивизиону сниматься с швартовых.
Командир катера-тральщика видел, как незнакомый старший политрук прыгнул на катер. Однако не окликнул его, не вышел из рубки, чтобы проверить документы: когда корабль отходит от берега, вся команда стоит на боевых постах, а его личный пост — в рубке, рядом с рулевым. Кроме того, этот старший политрук только что разговаривал с комдивом, значит, знакомый или его приказание выполняет. Военный корабль — не трамвай, куда запросто всякий прыгнуть может.
Конечно, документы проверить надо будет, но это успеется и чуть позже, когда катер отойдет от берега.
Однако старший политрук сам вошел в рубку, протянул раскрытое удостоверение и сказал:
— Старший политрук Векшин. Новый заместитель комдива по политчасти.
Голос у него бархатистый, спокойный.
Мичман включил фонарик, прочел удостоверение, потом перевел луч на лицо старшего политрука, Точно такие, как на фотокарточке, зачесанные назад волосы, серые глаза и круглые, налитые щеки. Только ямочек сейчас на них нет, как на фотокарточке. Видать, хорошее настроение было, когда фотографировался.
— Мичман Ткаченко, — в свою очередь представился командир катера. — Особые приказания будут?
Векшин сейчас не хотел ни во что вмешиваться, он искренне считал: ничто так не вредит любому делу, как обилие начальников. В этом он имел возможность убедиться, когда сам был еще матросом. И поэтому ответил:
— Действуйте так, будто меня нет.
— Слушаюсь, — козырнул мичман и нахмурился. Он двенадцать лет прослужил на флоте, всякого начальства насмотрелся и терпеть не мог, когда кто-нибудь стоял за его спиной: простачком иной такой начальник прикидывается, вроде бы и в стороне он, а сам советы так и сыплет! Успевай собирать. Или, что того хуже, разразится приказами, хотя отдавать их здесь имеют право лишь он, мичман, и его непосредственные начальники.
А этот, видать, хитер, притворяется, будто рассматривает рубку. А чего ее разглядывать? Что в ней мудреного? Фанерная будка с большим смотровым окном впереди.
— Почему переднее стекло не поднято?
Ишь, уже вцепился!
Но ответил мичман спокойно:
— Нам оно не мешает.
— Разобьется — вас же осколками поранит.
И неожиданно ловко старший политрук поднял стекло, прицепил к козырьку рубки.
Командиру катера и рулевому стало сразу ясно, что замполит морское дело не по учебнику знает. Это обрадовало: значит, с понятием к морской службе, значит, не должен быть буквоедом.