Олег Савощик – Рассказы 17. Запечатанный мир (страница 14)
Так что уже через пять занятий она неплохо смотрелась в седле. Смотрелась бы и лучше, если бы хоть немного больше двигалась в реальной жизни – даже учитывая неприхотливость в управлении моих новых подопечных, чтобы держаться в седле, нужно иметь мышцы, а не желе.
Но сегодня все тренировки закончились рано. Я слонялся по конюшне, не зная, чем себя занять, – я так и не привык, что мне теперь не нужно кормить, убираться, работать коней.
А еще я с нетерпением ждал темноты.
Заперев ворота на замок и убедившись, что на горизонте нет незваных гостей, я обошел конюшню и открыл невзрачную, но довольно широкую дверь в подвал. Вниз вела не лестница, а трап. И не нужно было включать свет – там он горел у меня всегда.
Из повала доносился запах, не очень сильный, но от него на глаза навернулись слезы. Слезы радости.
Боже, спасибо тебе за тот случай и за то, что надоумил меня никому об этом не рассказывать!
Спустившись, я подошел к огороженному загону. В нем лениво жевала сено настоящая живая лошадь.
Шесть лет назад Департамент издал распоряжение о принудительной кастрации всех животных, находящихся в частных руках. Но чуть больше, чем за год до этого, я не уследил за своим единственным тогда еще жеребцом – Штормом, который добился благосклонности находящейся в охоте Бьюти. Результатом моей оплошности стала малютка-кобыла гнедой масти.
Я не знаю, что сподвигло меня никому о ней не сообщать. У нее нет ветеринарного паспорта, я никогда не делал ей прививок, она не чипирована. Только за эти факты меня уже могли упрятать за решетку, даже не учитывая того, что я всю жизнь содержал ее в подвале и выводил наружу только по ночам.
Я сам заезжал ее. Она бы не пережила ни одну проверку – слишком мало внимания я мог ей уделять, и она совершенно точно не была миролюбивой прокатной лошадкой, готовой возить каждого чайника.
Я решился дать ей имя, только когда ей было уже четыре года. До этого я звал ее просто Малютка. Но когда она в очередной раз сбросила меня во время занятия, имя пришло само собой – Уайлди. Дикая.
Последняя настоящая лошадь, которую мне суждено видеть. Мое величайшее сокровище.
– Здравствуй, красавица! Прости, я не смог с тобой вчера поработать. Но у меня есть идея получше: давай сегодня погуляем? На улице пасмурно, и даже если нас заметит какой-нибудь дрон, в случае чего мы скажем, что это была глупая электронная копия твоей мамы.
Уайлди слушала меня, отвлекшись от еды и чуть склонив голову на бок. Она была восхитительным животным – умным, чутким. Как жаль, что у меня получается так мало времени проводить с ней. Но осторожность, тем более теперь, – превыше всего.
Хоть кобыла и была чистой, я все же еще разок прошелся щеткой по гладкой шерсти. Когда я проверял живот на наличие грязи и склеек, Уайлди недовольно дернула головой и топнула.
– Тебе щекотно, да? Ну потерпи. Ты же не хочешь, чтобы подпруга тебе что-то натерла?
Кобыла шумно вздохнула. Я улыбнулся.
Пока я возился, ветер разогнал тучи, и на небе появилась полная луна. Я замер на выходе и засомневался: может, стоит отложить прогулку?
Но Уайлди нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Я физически ощущал, сколько в ней нерастраченной энергии и как сильно ей хочется побегать. Мой участок стоял на отшибе и граничил с большим полем. В конце концов, ну кому я могу тут попасться достаточно близко, чтобы вызвать подозрения?
Отшагнув положенные десять минут, я позволил кобыле ускориться.
В прохладном влажном воздухе угадывались первые нотки осени. Деревья были еще зеленые, но ночи становились длиннее и холоднее, что сейчас мне было только на руку.
Заставив Уайлди сбавить ход после первой рыси, чуть погодя я разрешил ей перейти в галоп. Сегодня она была в духу, похрапывала в такт движению и иногда мотала головой, пытаясь отобрать поводья. Я ласково разговаривал с ней, успокаивая. Немного наклонившись, я погладил ее по теплой влажной шее:
– Тише, девочка, тише. Не горячись. Сегодня я дам тебе побегать столько, сколько ты захочешь. Обещаю.
Электронные лошади не горячатся. В них не струится сила, у них нет настроения. Верхом на них ты не чувствуешь, хочется ли им двигаться. Они не потеют. Их дыхание не становится шумным от нагрузок.
Я на миг закрыл глаза.
И пропустил момент, когда прямо из-под копыт Уайлди выскочила куропатка.
Кобыла испугалась и шарахнулась в сторону, не сбавляя хода.
В былые времена я бы только посмеялся. Но те два придурка из Департамента были правы в одном – я уже не тот.
Ослабевшие мышцы не удержали меня в седле, и я позорно свалился. Падая, больно ударился, но что хуже – сбил дыхание. Пытаясь впустить в себя хоть немного драгоценного воздуха, я увидел, как ко мне подошла Уайлди. Она вернулась. Вернулась за мной.
Я все же смог вдохнуть. Прикоснувшись к гудящей голове, я с удивлением увидел на руке кровь. Вытерев ее о влажную от росы траву, я позволил себе просто полежать на земле, глядя в усыпанное звездами небо.
Внезапно в мои мысли прорвались занудные голоса Гимли и Клинтона, наперебой убеждающие меня в том, что с искусственными конями мне будет лучше.
«Вы быстро поймете, что мы были правы. Все, что мы делаем, – мы делаем ради вас и ваших питомцев. Вы заслуживаете лучшей жизни!»
Уайлди, сбитая с толку моим поведением, ткнулась носом мне в бок. Я хрипло засмеялся.
Они и понятия не имеют, что это такое – жить.
Талант.
– Вы меня обманули! Требую полного возврата денежных средств!
Федор Михайлович молча наблюдал за метаниями старика по кабинету. Широкая цветастая рубаха, свободные шорты, шлепанцы на босу ногу: тот словно только с пляжа явился. Долговязый скелет, обтянутый загорелой морщинистой кожей. Голова его подергивалась то ли от возмущения, то ли от нервного тика.
Федор Михайлович с невозмутимым выражением лица откинулся на кресле, сложил руки в замок. Он наблюдал за мельтешением мушек над лысиной старика, которые появлялись из ниоткуда, пролетали по случайной траектории и вновь исчезали. «Броуновское движение», – вспомнилось Федору Михайловичу.
Он несколько раз моргнул и потер глаза, отгоняя назойливые черные точки.
«Пора показаться окулисту».
Старик тем временем прекратил шаркать от стены к стене и замер около стола. Темные глаза из-под густых бровей уперлись взглядом в Федора Михайловича, будто норовя пригвоздить к кожаной обивке кресла. Подбородок старика подрагивал.
– Присаживайтесь. – Федор показал клиенту на свободный стул.
Старик помедлил, в нерешительности поджав тонкие губы, но все же сел.
– Итак, Павел… – короткий взгляд на экран ноутбука. – …Эдуардович. Что стряслось?
– Писательство! Талант ваш! Не работает! – Старик взмахнул костлявой рукой, вскочил со стула, задыхаясь от негодования. Навис над столешницей, упершись в нее ладонями.
– Давайте подробнее, – осадил его Федор. – Талант – он как старый автомобиль с механической коробкой передач, помните такие? Надо учиться…
– Я читал инструкции, – отмахнулся старик и вернулся на место. – Писательство от двух лет практики…
Писательство от двух лет, изобразительное искусство от двадцати месяцев, актерское мастерство от восемнадцати. Федор Михайлович подумал, что честнее было бы добавить «…и до бесконечности», но тогда у него не было бы клиентов.
– Продолжайте.
– Что продолжать? Я два года продолжал! Даже больше… Писал каждый день, закончил книгу…
– И она вам не понравилась?
– О нет, наоборот! Книга – шедевр! Так говорят все, кто ее читал.
Не дождавшись выводов, Федор Михайлович вопросительно посмотрел на старика. Вздохнул.
– Так в чем дело?
– Да в том, что «все, кто читал», – это десять человек! Включая мою жену, моего помощника и двух моих дочерей.
Для Федора Михайловича картинка сложилась, но он решил зайти издалека.
– Сколько вы вложили в продвижение?
Эдуардович поморщился.
– Я такие деньги вам плачу и должен еще во что-то вкладываться? Русским языком говорю: я выложил книгу на сайт, а там десять просмотров! Зачем мне такой талант, если хорошая книга не может продать сама себя?
Федор Михайлович молча дождался, пока клиент успокоится и перестанет брызгать слюнями себе на колени.
Сколько он уже таких навидался – халявщиков, привыкших приходить на все готовое, и людей бизнеса, почему-то убежденных, что творчество лишь игра, не имеющая к бизнесу никакого отношения.