Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 35)
Он не услышал собственного голоса, так заложило уши.
Доктор раскрыл папку, перелистнул несколько страниц, слюнявя пальцы.
– Так-с, продолжим. Вы рассказывали о девочке. Как она выглядела?
Когда он успел рассказать?
– Худая. Черные волосы. Длинные. Больше ничего не помню, я не видел ее лица.
Дима говорил урывками, стараясь смотреть в одну точку и надеясь, что помещение больше не начнет болтать, как во время
– Только когда оказались в той комнате, в своем подсознании, верно? Но самого тела вы не видели?
– Нет. Тела сожгли ликвидаторы.
Доктор колупнул ногтем краешек стола.
– Давайте подведем, так сказать, промежуточную черту. Каким-то образом слизь стала носителем для разума оператора. А вы после контакта со слизью…
– Нет, – вяло запротестовал Дима. – Я был в противогазе, в защите… Слизь меня не касалась. Только…
– Телепатически? – подсказал доктор. – Раз вы настаиваете…
Он вынул из папки два снимка шириною в лист для печатной машинки и выложил перед Димой на стол. Там, в мешанине серых оттенков, застыло нечто мясисто-студенистое.
– Мозг. Ваш мозг, Дмитрий. Присмотритесь повнимательней.
Знать бы еще, откуда эта
– Обратите внимание на эти червоточины. Видите, как их много в каждой зоне? Такие поражения мозга характерны для всех зараженных слизью. Вот только к этому моменту, в отличие от вас, они теряют все когнитивные функции. Ваш случай уникален, Дмитрий, проигнорировать его будет в высшей мере безответственно по отношению к науке, слышите? Поэтому мы рассчитываем на вашу всестороннюю помощь. Кроме вашего мозга, мы не нашли никаких следов попадания слизи к вам в организм, и если вы утверждаете, что не припоминаете ничего подобного…
Доктор сделал паузу, а Дима спустился мыслями в подвал, где он барахтался в дерьме и слизи, задыхался с неработающими фильтрами. Снимал ли он противогаз хоть на секунду? Даже если нет, какова вероятность, что ни одна капля не отыскала себе дорогу под резину и кевлар?
Дима отрицательно дернул головой.
– Тогда напрашивается следующее предположение. Слизь, при всех своих необычных свойствах, не лучшее вместилище для разума, так почему бы оператору не пожелать это самое вместилище сменить? Это объяснило бы, как он смог контролировать вас на расстоянии без… гхм, назовем это «ванной» в качестве усилителя.
– Наша связь оборвалась, – ответил Дима, пока внутри медленно рвалась другая: его с реальностью. – Все ответы вы должны искать в подвале.
Доктор невозмутимо продолжал ковырять угол стола.
– Уверены? Не замечаете чьего-нибудь… присутствия?
Серое и студенистое на снимках. Чье оно теперь на самом деле?
– Вы запомните главное, Дмитрий. Все мы здесь, чтобы вам помочь. И ничто так не поспособствует вашему выздоровлению, как ваша откровенность.
Здесь – это в НИИ Слизи. Еще одна
II
– Оператор! Ты здесь, оператор? – В темноте, накрывшись одеялом с головой.
Ответа не было. Доктор явно преувеличивал способности девочки из подвала. И все-таки нечто поменялось в самом Диме, он чувствовал это так же остро, как многие чувствуют уходящую молодость, угасание любви или подступающую болезнь. Просто пока не мог это объяснить.
…Ему делали уколы. В плечи, бедра, ягодицы и живот. Удивительно, но боль от самых толстых и жутких на вид инъекторов из блестящей стали удавалось перетерпеть по-мужски, но их меньшие, тонкие собратья из пластика обжигали до слез, будто закачивая под кожу кипящую смолу. После одних уколов у Димы немели конечности и кружилась голова, после других бросало в жар, а после третьих клонило в дурманный сон. Дважды он терял сознание.
И почти всегда шумело в ушах.
***
– Я принес вам кофе.
Доктор поставил кружку на стол. Дима осторожно в нее заглянул, еще не зная, к чему готовиться.
– Да не бойтесь вы, ничего там не подмешано. Пейте, пока не остыл.
Пока Дима смаковал жидкую горечь из кружки, доктор принял на стуле привычную позу, вытянув ноги.
– Ну-с. В прошлый раз, когда я только вошел, вы стояли лицом к самой стене. Жестом будто потушили папиросу… Кстати, вам хочется курить? Вы говорите, не стесняйтесь, можем организовать.
– Нет. Спасибо.
– Затем вы предложили мне кофе. Сделали вид, что не предлагали, но я все понял. Не стал тогда спрашивать, решил понаблюдать. Мы уже не раз замечали за вами подобные состояния, но лично зафиксировать ваш переход от сна к яви мне удалось впервые. Давно вы страдаете лунатизмом?
Давно… Какое неопределенное слово. Да-авно. Да-а-а-авно-о-о-о… Его можно растягивать до бесконечности, только бы хватило воздуха в легких.
Как давно он здесь? Поезд со взрывчаткой, потом уколы. В Диминой памяти не сохранилось промежутков.
– Не знаю… не помню.
– Вам снился кофе, это очевидно. Вот я и решил, что он поможет вам вспомнить что-то еще из ваших видений. Какие-то подробности.
Солнце, небо, голуби. Странные слова, чужеродная
Не тем ли, что дует снаружи?
– Каким Гигахрущ был до? – спросил Дима. От кофе в желудке стало горячо, но остальное тело бил озноб. Наверное, от уколов.
– До чего, позвольте уточнить?
– До того как все забыли, где выход. Каким он был, когда его только начинали строить?
Доктор едва заметно изменился в лице и через плечо покосился на дверь. Колупнул столешницу двумя пальцами, спросил вполголоса:
– И кто же, по-вашему, его построил?
Дима умолк, до него только сейчас дошло, какой опасный затеялся разговор. Признать, что Гигахрущ построила Партия, значило взвалить на нее ответственность за все, к чему это привело. Предположить, что его мог построить кто-то другой, значило наделить этого кого-то силой и властью над народом не меньшей, а то и большей, чем у самой Партии.
Гигахрущ существовал не всегда – кто-то ставит под сомнение и это. Кто заложил фундамент? Нет, подобные вопросы их давно отучили задавать.
Доктор в ответ на молчание удовлетворенно кивнул.
– Дмитрий, давайте договоримся, что разговор, ради нашего общего блага, все-таки буду вести я. Вернемся к первоначальному вопросу: что вам снилось?
Нет, он не бежал от темы, тогда Дима бы его понял. Разочаровало, что доктор попросту не знал ответа, несмотря на свой халат, образование и профессорскую бородку клинышком. Никто в НИИ не знал.
А еще Дима твердо решил не пересказывать доктору свое видение, побоялся, что ему не хватит одних только слов. Как описать небо тому, кто видел только потолок?
***
В какие-то смены он получал всего один укол, а в какие-то сразу десять. Ходил в синяках. Люди в непроницаемых масках химзащиты каждые два часа измеряли ему давление, температуру и пульс. Они почти не говорили с ним, и, не видя выражения их лиц, никак не выходило распознать, кто он для них: подопытная кукла или «пациент», как не прекращал уверять доктор.
Судороги ломали тело. Гул все чаще раскалывал голову, задерживался все дольше, дробился на частоты. Дима будто растворялся среди эфира, одновременно принимающего сигналы от сотен, тысяч радиостанций.
Голоса. Это были они, пусть он и не различал их по отдельности.
В редкие смены, когда уколов делали меньше, его водили на обследования. Сажали в кресло с высокой спинкой, надевали мягкую шапочку с электродами и заставляли смотреть в трубу. Там, за стеклом, в прямоугольном окошке света размером с марку, мелькали картинки. Поначалу простые фигуры: квадраты, треугольники, кубы; затем палитры с цветами, всегда яркими и контрастными. Дальше следовали изображения посложнее: детские кубики с буквами, старое кресло-качалка, пластиковая кукла с жесткой щеткой химозно-рыжих волос.
Ему надевали наушники, громоздкие и неудобные, утяжеленные медными пластинами, прилегающими к вискам. Провода от пластин тянулись к приборам, у чьих мониторов собиралось не меньше пяти ученых – все в масках и защитных костюмах.
Белый шум в наушниках сменялся оглушительными звуками сирены, на смену ей звенящей струйкой вливались незатейливые мелодии, а когда инструменты вступали в полную силу, громыхал популярный гимн. Дима слушал с усталостью и безразличием, все это лучше, чем болезненные инъекции и жужжание голосов в голове. Лишь однажды у него перехватило дыхание.
Музыка стихла, и тягучий женский голос пропел: