Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 31)
Они захватят операторские, а после и главный козырь чекиста в этой борьбе – реактор. Охрану там набирают из легковооруженных дружинников, они подготовлены не в пример хуже бойцов Корпуса, но их много, они умеют действовать слаженно и без телепатического вмешательства.
Когда электроснабжение двадцати окрестных килоблоков окажется у Олега Сергеевича в руках, никто не посмеет к нему сунуться, и Центр, где бы он ни находился, вновь будет вынужден с ним считаться.
О своем обещании Самойлову чекист тоже не забудет и затребует безопасный «коридор» с килоблоком «РУМХ 1163/3». Спасенные с гибнущих этажей, а значит, лояльные люди, ему пригодятся.
Полная автономия – вот ради чего все затевалось. Таков был план.
– Как ты вообще барыгой стал? – спросил Олег Сергеевич.
Багдасар чуть заметно дернул плечами:
– У того купил, другому продал, третьему занял… Завертелось как-то.
Олег Сергеевич хмыкнул. Завертелось, ну надо же…
– Ты голод застал, Багдасар?
– Всякое бывало.
– Не-ет, я про настоящий. Я про…
Чекист умолк, перебитый подступившими воспоминаниями, и когда заговорил снова, голос его вибрировал железной струной:
– Килоблок, где я родился, располагался, мягко скажем, неудачно. С одной стороны заброшенная часть Гигахруща, с другой – всякая антикоммунистическая шваль: капиталисты, анархисты… Гидра на сотни этажей. С заброшек постоянно прорывались твари из тех, что и бетон прогрызут, и сталь. На границе с сепаратистами нередко стреляли. Ликвидаторов на всех не хватало.
От неожиданности рот Багдасара открылся сам по себе. Человек, собственноручно переписавший столько биографий, теперь делился своей, и в списке редких необъяснимых явлений Гигахруща это могло бы стать в один ряд с Перестройкой и вечным Самосбором.
– Кому у нас жилось хорошо, так это председателю Хозсовета. В костюмах всегда глаженых ходил, чистенький, и куртки кожаные у него имелись, две, а то и три, не хуже моей. Телевизоры и магнитофоны в его квартире, говорят, стояли в каждой комнате, а такой гермы вообще больше ни у кого не было – новенькой, с электронными гермозатворами, обшитой в несколько слоев отборной сталью. Рожу он себе на буром биоконцентрате отъел круглую, только рот остался маленький, жадный, вечно он в него тянул все, что проглотить не мог. А карманы так и трескались, жене только и оставалось, что каждую смену швы штопать.
Чего ему недоставало, так это охоты заниматься фермами. На деактиваторы для слизи к нему циклами ходили жаловаться, но он и новых не раздобыл, и старые чинить не взялся. Вот однажды они и не сработали. Болезнь поздно заметили, когда она уже на каждой ферме обосновалась. Плесень, грибы, мхи, водоросли – все, из чего пайки делают, гибло.
А затем пришел он. Голод.
Производства простаивали, люди отказывались заступать на смены. Что проку от талонов, если аппараты выдачи пайков пусты? На кипятке и крошках от сухарей много не наработаешь. Где-то на этажах пропали водоснабжение и свет, ведь коммуникациям тоже нужны люди, а где их взять, если одних забрали в Корпус тварей бить, а других на передовую к врагам народа? Те бытовцы, что остались, с голодухи так попухли, что не могли по трубам своим ползать.
Видел когда-нибудь детей с пальцами, обгрызенными до мяса? Они себя жрали, потому что больше нечего. А матерей, что на фабрику уходят, только бы не слышать, как младенцы плачут? И, возвращаясь, надеются, что те уже умолкли, навсегда умолкли, ведь кормить их все равно нечем.
Что ж ты морду кривишь, Багдасар, отворачиваешься? Помню, что не любишь ты такое о детишках слушать, но это ты заговорил про хаос, так что потерпи уж, сделай одолжение.
О «бабьих бунтах» слыхал? Знаешь, что это такое? Мужиков-то всех здоровых на службу забрали. Вот и выходили бабы на распределители, на КПП, на этажи административные… Кто с чем: кто с молотом в руках, а кто и с дитем под сиськой. И по дитю не понять, спит оно или окоченело.
А против них – молодняк с граблями, патроны ведь тоже на передовой. У молодняка в толпе этой матери, сестры, а за спиной приказ: стоять насмерть. А у баб за спиной – ничего. Нечего им было терять. Как грабли плоть человеческую рвут, видел? Как зубья выбивают глаза?..
Я видел.
Спекулянтов, конечно, тоже развелось. Да не только их, всякой сволочи повылезло. Последние штаны им отдавали за пригоршню плесневелых сухарей. Была у них еда, не ахти какая, но была. Толком не знаю, где брали, запасы старые ворошили или умудрялись с сепаратистами торговать… Барыги-то и смекнули, как детей приспособить: разве может какая-нибудь сердобольная старушка не отдать припрятанный тюбик, глядя в юные заплаканные глаза? Как попрошаек нас использовали, как наводчиков, как шнырей.
Олег Сергеевич прервался, вытащил губами из пачки папиросу и прикурил.
– Вот только мы, безотцовщина, детьми уже не были, – продолжил он, пуская ноздрями дым. – Тварями – да, причем пострашнее всяких, что из багрового тумана лезут. Не Самосбор нас такими сделал, нет. Если где-то есть еда, ее можно отобрать, решили мы, и со взрослыми делиться совсем не обязательно. Взрослый ведь подвоха не ждет, к себе подпустит. А обезумевшего от голода третьеклашку несложно научить, что делать, ему ни рост, ни сила не нужны. Дай ему заточку поострее и покажи, куда бить – в артерию на внутренней части бедра, быстро-быстро, быстро-быстро. Натаскать их спящим глотки резать оказалось и того проще. Мы в стаи сбивались, жестокие, злобные стаи, и взрослые нам лишь мешали. От всех барыг мы избавились, от одного за другим.
– И сколько тебе было… когда ты попал в такую стаю?
В горле Багдасара будто щебень застрял.
– Не помню. Тринадцать, четырнадцать?.. И я не просто попал, я ее возглавил. Самую крупную из всех.
– А потом? Что случилось потом?
– А потом антикоммунистов перебили, и наши Корпуса усилили ветеранами. Через освобожденные блоки Партия прислала ресурсы и спецов для восстановления ферм, а за ними и новых чекистов. Те быстро навели свои порядки. Вычислили всех виновных в голоде, а ко всему – всех зачинщиц бабьих бунтов, всех недовольных, призывающих саботировать власть и остановить производство. Даже спекулянтов, которых мы упустили, они нашли. Массовые чистки продолжались не одну семисменку. Естественно, в этих порядках для нас места не было, с озверевшими бандами малолеток в ЧК церемониться не пожелали. К нам отправляли ликвидаторов, да не с граблями, с Ералашами. Мне удалось бежать через старый туннель…
Вот что я тебе расскажу о заброшенных блоках: там темно, как в заднице. Электричества нет, воды нет. Твари жрут слизь и друг друга, в конце концов все равно подыхают, и Самосбор превращает их тела в биомассу или тварей пострашнее. У меня при себе были только заточка и динамо-фонарик – или ручку вращай, пока пальцы не отсохнут, или на ощупь ползи. А мне вдогонку отправили двух бойцов в полной выкладке.
Но выбрался только я.
Помню, как при мне тварь снесла одному ликвидатору голову, чисто так, как резаком алмазным. Куда второй делся – не знаю, не видел. Утащили, наверное. Зачем я эту башку с собой только взял?..
Я когда спустя две смены к незнакомому КПП на другой стороне вышел, думал: все, режьте меня, стреляйте, в пенобетон закатайте, что угодно, только не назад, только не во тьму. Стрелять не стали. Дежурные как башку в противогазе на моих руках увидели, так в ЧК и позвонили. А там… В общем, произвел я на них впечатление. Меня учиться отправили…
Олег Сергеевич вспомнил о потухшей папиросе, закурил повторно. Помолчали.
Чувствовалось, как Багдасару неуютно, как ему хочется встать и уйти без слов, но он продолжал сидеть. Будто примерз к полу вместе с ковром, оцепенел от голоса чекиста и от глаз его, полных жидкого азота.
– Ты ничего не знаешь о хаосе, – заключил Олег Сергеевич, глядя на барыгу в упор. – Ничего не знаешь, каким на самом деле может быть Гигахрущ. Потому что все эти циклы ты жил и кормился в образцово-показательном килоблоке.
VIII
Лучшими нарядами всегда считались дежурства на КПП: не так скучно, как драить полы в казарме или смазывать Ералаши в оружейной; не так опасно, как на зачистках. Следи, чтобы гражданские без пропусков не шныряли да лишнего не тащили, в перерывах в картишки перекинься или радио включи. Прелесть, а не наряды. Вот их «старики» первыми и расхватывали, как мелькала такая возможность.
Рядовому Гарину теперь светила только столовая, туда-то его старшина и отсылал раз за разом. Остальные бойцы переглядывались: снова новичок в немилость впал, никак не слезет с него командир.
По рекомендациям медиков для лучшего пищеварения личному составу полагался минимум один прием горячего в смену, а потому рядовой Гарин ставил громадную кастрюлю на плиту, замешивал в ней бурый биоконцентрат с белым в соотношении один к четырем и разводил девятью литрами воды. Дождавшись, когда варево задышит паром, но не доводя до кипения, разливал по тарелкам суп на половину роты – сорок два человека. После того как бойцы подкреплялись, он мыл за ними посуду и долго драил исцарапанное дно кастрюли, ведь сколько биоконцентрат ни мешай, он все равно пригорит.