Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 22)
Самосбор – единственная постоянная для всего Гигахруща, никакие из этажей не могут стать исключением. Но Гаврила говорил, что ликвидаторам коды доступа диктуют напрямую операторы и потом эти коды гаснут в памяти после ближайшей процедуры. Корпус здесь так себе помощник, но…
Олег Сергеевич сосредоточенно жевал папиросу, не замечая, что в рот набилось колючей махорочной трухи. Первый элемент головоломки встал в паз с таким отчетливым щелчком, что чекисту показалось, будто он действительно его слышит.
Датчики на Самосбор считались вечными и не нуждались в плановом обслуживании, а вот системы оповещения, которые к ним подключены, – еще как.
– Позови Гаврилу с Хохлом. Нужно кое-куда наведаться.
– Значит, ты теперь командуешь? – отозвался Багдасар.
Олег Сергеевич снял с кончика языка горький табачный комочек и поднял бровь: «а когда-то складывалось иначе?»
– Уже какую смену один вопрос мне сердце рвет, Олег. Только вспомни, каким ты был! Весь важный такой, приказы раздавал, как щелбаны. Сколько я тебя учил разуваться, когда ко мне приходишь? А ты: делай это, Багдасар, не делай то, Багдасар. Все тебя боялись, все! А теперь ты кто, э? Одна кожанка от тебя и осталась. Ни гермы своей, ни талонов, даже курева у тебя своего нет! Что кушать будешь без Багдасара? Твоя рожа на всех этажах висит. Ты партийного человека завалил, Олег! С таким долго не живут.
Олег Сергеевич потер щетину. Сейчас, в растянутых трениках, забытых кем-то из завсегдатаев борделя, да в серой алкоголичке и впрямь непросто поддерживать авторитет. Но вот голос его никому не отнять, и голосом этим он орудовал не хуже ножа.
– Так в чем твой вопрос, Багдасар?
– Скажи, дорогой, что мешает мне дать тебе пинка? Выставить за дверь – и разбирайся сам как хочешь. Или уже сегодня отнести в Корпус, еще тепленьким. Что?
Олег Сергеевич пожал плечами.
– То, что мы друзья?
Спустя недолгое молчание тьма на второй половине комнаты взорвалась хохотом. Багдасар смеялся так, что задрожали пыльные абажуры светильников. Олег Сергеевич тоже улыбнулся, собственная шутка показалась ему крайне удачной.
– Ладно, теперь серьезно. Сделаю тебе одолжение, поиграю в мозгоправа и объясню терзающий тебя конфликт. Все дело в том, что глаза твои видят одно, но вот нос чует совсем другое, в этом и залегла сама суть противоречия. Чуйка, Багдасар, именно она сделала тебя тем, кто ты есть, без чуйки ты никогда не забрался бы так высоко. И чуйка подсказывает, что ты выбрал верную сторону – сторону сильного. А еще… еще она говорит, что без меня тебе не быть. Даже если мы не разделим одну камеру в крематории, ты займешь очередь.
Багдасар громко сопел в тишине, широко раздувая ноздри, сквозь полумрак заметно краснела его лысина. Но ничего поперек не сказал, крыть было нечем.
– Ладно лепишь… А мурзилка твой засланный, как его там… он сделает все как надо? Ты ему доверяешь?
Олег Сергеевич нагнулся и утопил в пепельнице под креслом остатки давно остывшей папиросы. Операторы ему покоя не дадут, но мало взять их под контроль здесь, если к ликвидаторам смогут подключиться из других килоблоков. Корпус необходимо захватить изнутри.
– О чем ты, Багдасар, конечно не доверяю. Но да, он сделает все как надо.
II
Новобранец в одних трусах сидел на кушетке и оглядывался с выражением всем довольного человека. Холодные отблески на белом кафеле, запах хлорки от вымытого пола, сифилис и гонорея с развешанных по стенам венерологических памяток и даже седеющая медсестра с молоточком в руках – он находил развлечение во всем.
Медсестра тюкнула одно его колено, затем другое и громогласно заявила:
– Рефлекс!
Врачиха за столом сделала пометку у себя в записях.
– Сюда встань, – позвала медсестра стерильным голосом. – Плечи ровно. Рост: сто восемьдесят три!
Снова царапнуло бумагу железное перо.
– Теперь сюда.
Новобранец ступил босыми ногами на холодные весы, медсестра сдвинула гирьку туда и обратно.
– Вес: восемьдесят четыре!
Иногда ему снилось, как он возвращается в школьные времена. Для взрослых мозгов страхи и проблемы пятиклассника невообразимо мельчали на черном фоне жизненного опыта, и с этим рафинированным сознанием он другими глазами смотрел и на свой старый кабинет, и на оболтусов за соседними партами, и даже на грымзу-математичку, выпившую когда-то немало его крови. Детство, яркое, как пионерский галстук, и мягкое, как щеки матери, во сне лучилось простотой и беззаботностью. Просыпаясь, он еще долго лежал, обхватив себя руками и задержав дыхание, боясь вместе с воздухом из легких выпустить и растерять тепло воспоминаний.
Подобное чувство его посетило и сейчас.
– Трусы спустить, – скомандовала медсестра. – Нагнись.
Она присела позади и резко развела его ягодицы костлявыми пальцами.
– Куришь?
– А что, пахнет?
Ему правда было смешно.
– Тоже мне, остряк…
«Будешь Дмитрием Гариным, – объяснил Главко. – Документы его в Корпусе уже лежат, но в лицо его там никто не знает. И не узнают уже».
– Что со спиной? Шрамы откуда?
– Так с производства. Прогуливал технику безопасности.
– Угу, – недоверчиво буркнула медсестра, разглядывая его лопатки. – Видали мы такое «производство», в пьяных драках у вас у всех такое «производство». Людк, ты глянь, чем такие можно оставить? Будто ванну с бритвами принял.
Потом ему светили фонариком в зрачки и уши, залезли в рот, противно надавив плоской ложкой на корень языка, заставили показать руки и почему-то с особой внимательностью изучили его ногти. В довершении ко всему он без запинки прочитал нижнюю строчку с плаката, поочередно прикрывая глаза.
– Годен! – Врачиха грохнула штампом и, впервые оторвавшись от своих бланков, стянула с носа очки. – Один вопрос.
– Да?
– Почему ты постоянно улыбаешься?
***
Капитан Глеб Самойлов – а ныне рядовой Дмитрий Гарин – был самым заурядным из новобранцев. На построение он поспевал далеко не первым, но и не в числе последних, собирал и разбирал автомат так, чтобы едва-едва уложиться в норматив, а на отведенном под стрельбище этаже мазал не реже остальной «зелени». Даже подшиваться старался небрежно, но не из ряда вон.
За подворотничок ему впервые и прилетело.
– Че лыбишься, зубы лишние? – вызверился на него старшина.
– Никак нет, товарищ серж…
Еще одна затрещина, звонче предыдущей, обожгла ухо.
– Риторический вопрос – это…
Секундная заминка чуть не стоила Глебу печени, тычки старшины отличались не столько силой, сколько хирургической точностью.
– Риторический вопрос – это…
– Вопрос, не требующий ответа, – простонал Глеб, держась за бок.
– Так а хули ты пасть тогда разеваешь, если не требующий?
Глеб молчал, раздумывая, риторический ли это вопрос.
– Переделывать будешь, пока меня гордость за тебя не возьмет, понял? За каждый просранный сантим подшивочной ткани – наряд вне очереди. И сотри уже эту ублюдскую улыбку…
В своем расположении Глеб дедовщину не приветствовал, хотя и вынужденно признавал порой ее воспитательную эффективность. К тому же на его памяти старшие не загоняли молодняк совсем уж в кровавые сопли, прекрасно понимая, что вчерашняя «зелень» однажды возьмет боевое оружие и рука об руку выйдет с ними на этажи.
Заранее не предугадаешь, на чьем плече тебя потащат в санчасть.
Но с того случая в каптерке старшина отчего-то невзлюбил Глеба особо. Наряды шли вперемежку с побоями, отгрызая по нескольку часов от времени на сон, тянули силы не хуже зачисток. Глеб не жаловался, за эти полцикла он и так почти разучился спать.
– Что-то с тобой не так, знать бы что… – рассуждал старшина между ударами.
Бил без предупреждения, но висящий на турнике Глеб всегда успевал подготовиться.
– Ты вроде бы как все, но…
Кулак старшины вре́зался Глебу в живот, и внутренности сжались в тугой комок, мышцы пресса будто прижгли раскаленной сковородкой.
– …твои портки сухие и совсем не пахнут. Понимаешь, о чем я?