Олег Савощик – Этажи. Небо Гигахруща (страница 11)

– Когда сможете приступить? – спросил Артем поникшего Тарасова.

– Сначала нужно провести некоторые тесты, – ответил тот севшим голосом. – Дождаться оборудования, ту же стереотаксическую рамку, сделать снимок, рассчитать координаты… Проводящие волокна важно проложить с предельной точностью…

– Вот и славно, работайте! – заключил Павлютин, хлопнув его по плечу. – А наш старший научный сотрудник Гарин вам во всем поможет. Да, Гарин? Он в вашем полном распоряжении, хоть халаты его отправьте стирать. Вы, кстати, в теннис играете?

– И еще одно, товарищи, – робко попросил Тарасов. – Я видел мальчика в лазарете… Мне куда комфортнее работать со стабильными пациентами. Пожалуйста, не бейте больше детей.

***

В теннис Павлютин играл паршиво. Нелепо вцепившись в ракетку из нескольких слоев проклеенной фанеры, пытался «закручивать» шарик без всякой сноровки. Ему постоянно мешал палец. Артем расправлялся с противником без жалости, «резал» наотмашь, с точностью снайпера «вешал сопли». Давно, еще будучи младшим лаборантом, он тратил на теннис все свободные часы – тогда это был лучший способ разгрузить голову.

Павлютин ругался вполголоса и корчил рожи, раз за разом подбирая пропущенный шарик, но упрямо возвращался к столу. Играть-то ему больше не с кем. Пусть он продолжал сердиться на Гарина, но признавал в нем равного. Открыть двери командирской для кого-то из воспитательниц – младшего персонала – ему бы и в голову не пришло.

Конечно, Артем не стал стирать ничьих халатов, у Тарасова имелись свои ассистенты – два рослых молчаливых хирурга. Втроем они оккупировали лабораторию и весь медблок. Порой Тарасов спускался к проходной и подолгу обсуждал что-то по телефону. Артему живо представлялось, как на той стороне провода ради пары детских мозгов собрался целый консилиум.

Чекиста с их последней встречи Артем слышал лишь однажды, голос в трубке мерещился древнее самого Гигахруща. Он просил присмотреться к Павлютину, кому-то «сверху» не понравилось, что их самый опытный сотрудник за столько циклов не догадался до такого очевидного способа с нейростимуляцией. Чекист намекнул: в случае успеха он не отказался бы увидеть во главе проекта новое лицо.

Вот только Артем никакого успеха проекту не желал.

Перед операцией детей запретили бить, и ему самому задышалось чуть легче. Он по-прежнему следил за ними только через камеры и все думал: что мешает ему взглянуть на них глазами того же Павлютина? Воспринимать их просто как нервный узел, который нужно распутать, будто моток кабелей, и подключить в правильном порядке к общей системе. К мертвому бетону Гигахруща.

Но нет, больше не мог. Засело в груди чувство неправильности происходящего, раздвигало ребра до ломоты, до хруста, все ближе подбираясь к сердцу, которое он так берег от слабостей и потрясений. Крыл себя последними словами, что раскис, поддался. Мозг раскалывало пополам, будто электрическими импульсами нейростимулятора.

Пропадешь ты с ними, Гарин, – вспыхивало где-то в левом полушарии, и тут же лимбическая система уточняла: за них? С ними, Гарин, – был ответ, – с ними.

И лишь после отбоя, когда он ложился в темноте, не раздеваясь, на заправленную кровать, чтобы послушать, как этажом выше поет для будущего пленника такая же пленница, в голове становилось пусто и легко.

***

Инга как-то сама выловила его в коридоре, приблизилась несмело и заговорила, уткнувшись взглядом в пол:

– Слушайте, вы простите, я в прошлый раз сказала какую-то глупость и, наверное, вас очень обидела. Я не хотела, правда не хотела, я верю, что вы ждете этого ребенка и любите свою жену. И ребенка тоже полюбите, то есть, конечно, вы его уже любите, это я… а у меня просто не так, вот я и несу всякую чушь. Еще раз извините…

Он не понимал, к чему это, никакой обиды у него и в мыслях не было.

– Та песня… которую вы поете… Что это? – спросил он часом позже, когда они уселись с парой стаканов чая у него в комнате. Инга с интересом оглядывалась по сторонам.

– Не знаю, – пожала она плечами. – В детстве слышала по телевизору, приелось, видимо. Ребенок толкается, вот я ему и пою. Хорошо, что ему хватает одной мелодии, не хотелось бы разучивать еще и слова. Со школы этого не люблю!

Артем едва не признался, что мелодии хватает и ему, что она стала для него настоящим спасением. Что он хотел бы слышать ее почаще.

Позже они встречались еще не раз, иногда он поднимался к ней, иногда она спускалась к нему. Он приносил ей красный биоконцентрат, которого она так ждала, и больше слушал, чем говорил. Она знала много забавных историй – самые банальные казались забавными из ее уст – и анекдотов, половина из которых могла бы загнать в краску даже бывалого заводского трудягу, а другая обеспечить билет в ГУЛАГ. Она напомнила ему, как звучит человеческий смех.

– Вы никогда не жалели, что попали сюда? – однажды спросил Артем, размешивая чай в стакане. Чай он пил без сахара, но ему нравилось, как ложечка постукивает о граненое стекло. Какое-то время комнату наполнял только этот звук.

– Я здесь только ради трехразового питания. Вы разве нет? – улыбнулась Инга. Добавила, чуть серьезнее: – Это было не мое решение, ни к чему жалеть.

Он ничего не сказал, лишь взглядом дал понять, что ждет продолжения.

– Меня не насиловал начальник. – Инга закинула в свой стакан третий кусочек рафинада.

Артем ненароком погрузил ложечку чуть глубже и обжег чаем кончики пальцев.

– В нашу первую встречу я кое-что сказала, вы могли подумать… могли неправильно понять. Меня никто не насиловал.

Она притихла, словно прощупывая границы своей откровенности, глаза ее ни секунды не оставались на месте.

– Он был добр ко мне и ласков. Явно не так добр и ласков, как со своей женой. А когда я забеременела, все вскрылось… Он обвинил меня во всем. Якобы это я вертелась возле него, выпрашивала комплименты и подарки. Я соблазнила. Вердикт профкома был однозначным… О, это отдельная дурость, я даже запомнила: «распутство и хищнический настрой в отношении женатых мужчин не может соответствовать современному образу женщины!» Звучит?

– Ну а с ним что?

– А ничего. Он и дальше начальник, и дальше добрый и ласковый. Для кого-то еще.

Артем провел ладонью по лицу.

– Как же это несправедливо… Как они вообще могли судить вас?

– Вы что, никогда не слышали про половой устав? Пункт двенадцатый: «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов. Половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая». Как видите, некоторые тексты я все-таки хорошо запоминаю.

Артему представилось заседание профкома: сурового вида мужчины и женщины опрашивают свидетелей, изучают докладные записки и с напускной важностью обсуждают, кто с кем спит, где и как часто. Его передернуло.

– Ну а дальше… Меня ждало общественное порицание, другой килоблок с тесной прокуренной комнатушкой, работа за сниженный паек и фабрика с одними женщинами. Я упомянула общественное порицание? Женщины здесь лучшие исполнители. Но всего этого не случилось. Ко мне пришли люди, и по ним сразу было понятно, что ко всем подряд они не приходят. Сказали, что запись из моего личного дела попросту исчезнет. Что я рожу и могу быть свободна. В должности меня восстановят, причем в месте поприличней, и метрами жилплощади не обидят. Нужно лишь перенести одну небольшую операцию…

– Но у вас заберут ребенка, – заметил Артем.

– И что? – Ее голосом можно было бы остужать чай. – Я никогда его не хотела и не смогу ничего ему дать.

– Здесь ему будет не лучше.

Ну и болван, стучало ложечкой по вискам, не забывайся, Гарин!

– Иногда я слышу, как дети внизу кричат, – призналась Инга отстраненным шепотом. – Сначала мне говорили, что их просто наказывают. Потом запретили… слушать. И вы мне сейчас ничего не говорите…

– Вас не отпустят. – Он сам не понимал, зачем ляпнул это, слова против воли выпадали из его рта. – Мы нужны им, только пока полезны. Не будет никакой должности и новой квартиры. Как только вы родите, вас в лучшем случае отправят куда-нибудь на вредное производство, чтобы вы никому не смогли рассказать об этом месте.

Инга медленно, очень медленно перевела взгляд с Артема на камеру под потолком.

– Они не пишут звук, – успокоил он.

Глаза ее, и без того узкие, превратились теперь в едва заметные щелочки.

– Опасные вещи вы говорите, товарищ ученый. Лучше дышать свинцом, чем получить его выстрелом в голову. Прошу, оставьте меня. Я устала, мне хочется отдохнуть.

Он встал и вышел, не оборачиваясь, забыв про недопитый чай. Лицо горело, но в остальном теле ощущалась небывалая бодрость. Сегодня он вновь вспомнил, каково это – говорить правду вслух. А озвученная правда, как известно, обретает силу.

VIII

По шахте ползти метров пять, загребая локтями и коленями комья черной пыли. Передвигаться строго вперед ногами, иначе рискуешь свалиться головой вниз, когда тесный лаз изогнется под прямым углом. Дальше короткий, но утомительный спуск в темноте: спиной упереться в одну стенку, ногами и руками в другую; не думать, что в любой момент можешь сорваться и что впереди прыжок с трехметровой высоты; не гадать, что сыпется за шиворот и лезет в лицо, вообще ни о чем не думать и не гадать, работать конечностями, нащупывать в бетоне глубокие швы…