Олег Савощик – Этажи. Небо Гигахруща (страница 10)
Он долго готовился, представлял, как будет чеканить каждое слово, как зазвенит его голос и расправятся плечи. Все пошло не так. Его трясло то ли от страха, то ли после выпитого накануне, в горле постоянно что-то хрипело и булькало. Он представил себя со стороны, всего помятого, жалкого, услышал свою тихую, сбивчивую речь. Убедительности в нем сейчас было не больше, чем в нашкодившем ребенке.
– Лучше, если я п-покажу… дам почитать. Я все записал…
За последние смены его докладная разрослась на несколько страниц. Он тщательно выбирал формулировки, выстраивал аргументы и взвешивал каждый тезис, обличая весь проект как сфабрикованную пустышку, целиком построенную на лжи, невнятных доводах и надуманных теориях. Он вымарал из текста все эмоциональное, личное, оставил только колючую проволоку холодных, ровных строчек.
– Сядьте, – припечатал чекист, и Артем вновь рухнул на стул, как подкошенный. – Скажите мне вот что. Дело только в том, что вы не верите в успех проекта, или, может, вы столкнулись здесь с чем-то, к чему оказались не готовы? В прошлый раз вы так твердо заявляли о беспристрастности научного метода, что я вам даже поверил.
– Делать одно и то же раз за разом, ожидая иного результата, – это не наука.
Чекист подался вперед, и обивка дивана скрипнула под его весом.
– Ну так придумайте что-то еще, для этого вы здесь. У вас не будет другого проекта, Гарин. А если вы продолжите в том же духе, вообще ничего не будет. Ни в науке, нигде. Умерьте расточительство своих нервных запасов и возьмите себя уже в руки!
Артем молчал, тупо уставившись себе под ноги. Чекист – лишь часть системы, обманутой вздорными обещаниями, он не станет разбираться, насколько реально их исполнение, и не слезет с проекта, пока не получит желаемое. Он видел все, что творилось здесь с детьми, знал каждый шаг Павлютина, и цена его не смутила. На что ты только рассчитывал, Гарин? Твои писульки для него – макулатура.
– Вы меня хорошо услышали?
– Да.
Вернулся из своего кабинета Павлютин, вручил чекисту толстую папку. Тот бегло пролистал ее, наморщив лоб, сказал недовольно:
– Тем же путем идете, на котором потерпели неудачу.
– Тогда у нас не было камней, – заметил Павлютин.
– Что ж, если других предложений нет…
– Вообще-то, есть еще вариант, – сказал Артем вполголоса, и все посмотрели на него. Павлютин настороженно, чекист с задумчивым любопытством.
– Разве? – криво усмехнулся Павлютин. – Не припомню, чтобы мы это обсуждали.
– Прошу, продолжайте, – подбодрил чекист.
Артем тщательно вытер ладони о штаны, считая про себя: раз-два-три… Шорк-шорк-шорк, вторила брючная ткань. Действовать нужно было сейчас, в открытую. Заинтересовать того, кто действительно принимает решения. Поделись Артем своей идеей с Павлютиным заранее – и никогда не получил бы добро.
– Нейростимуляторы. Вы читали статьи Чекранова, нейробиолога? Всего несколько циклов назад ему удалось сделать качественный скачок в лечении тремора, эпилепсии и дистонии…
– Мы уже пытались выявить участки мозга, ответственные за способности испытуемых, – прервал его Павлютин. – Ничего не вышло.
– Да, но мы знаем участки, где формируются эмоции, вызывающие эти способности. Центры удовольствия…
– … и боли.
Артем покрепче стиснул зубы, но продолжил:
– Препараты неэффективны, они влияют на слишком большие группы нейронов и имеют побочные эффекты. Внешние… раздражители перегружают нервную систему и не дают четких результатов. Так почему бы не действовать точечно, напрямую?
– Это возможно? – спросил чекист Павлютина спустя короткую паузу.
Тот сложил губы в трубочку. Чувствовалось, как ему хочется сказать «нет», проучить выскочку-новичка. Но открыто врать представителю ЧК Павлютин не решился, лишь неопределенно пожал плечами.
– Не исключено.
– И что вам нужно?
– Нейростимуляторы последнего поколения, – сказал Артем. – И грамотный нейрохирург, знакомый с трудами Чекранова.
– Будет. – Взгляд чекиста заметно помягчел. – Можете же, когда хотите.
В глазах Павлютина стояла немая злоба, но Артему было уже плевать. Он вдруг резко осознал, что неважно, на каком этаже его комната, он заперт здесь точно так же, как и дети, как Инга, как, возможно, сам Павлютин. Без боя ему перевод не дадут.
Когда Павлютин пошел провожать чекиста, Артем не сдвинулся с места. Сегодня Партия впервые его подвела.
VII
Заставить Томика повторить свой последний трюк никак не выходило. Ликвидатор тыкал его дубинкой с шокером на конце, жаля слабыми, но болезненным разрядами, трещала ослепительно синяя электродуга. Мальчик лишь беспомощно вжимался в стены, вскрикивая от каждого удара.
А к концу той же смены он спустил свой браслет в унитаз. Никто так и не понял, как ему удалось отпереть застежку, укрепленную двумя винтами. Двадцать миллиграммов изобетона – десятки часов работы Ловушки Смирнова в Самосборе – пропали в канализации Гигахруща.
Наказание не заставило себя долго ждать, часом позже тот же ликвидатор вытащил Томика прямо из кровати, долго бил сапогами. Артем вмешался слишком поздно, мальчика пришлось отправить в лазарет.
Интерна все порывалась его навестить. Едва улучив свободную минуту, она взлетала по лестнице на второй этаж и усаживалась, прильнув к герме медблока – внутрь ее не пускали, – пока кто-нибудь из воспитательниц не приходил ее прогнать.
Артем все чаще вспоминал тот Самосбор и лицо Томика, обращенное к камере. Думал, что даже если Павлютин окажется прав и детям каким-то образом удастся контролировать изобетон… кто сможет контролировать их? Ведь они подобны сырому цементу – все, что на них попадает, оставляет свой отпечаток.
И как распорядятся своей силой те, в ком цикл от цикла крепла обида и ненависть к взрослым?
***
– Вы ведь, верно, шутите, да?
Тарасов, самый известный ученик и некогда первый ассистент нейробиолога Чекранова, был невысоким, большезубым мужчиной средних лет. Волосы его, когда-то, по всей видимости, рыжие, поблекли и напоминали цветом разведенный пивной концентрат. Улыбался Тарасов так, будто еще не понял – на объекте вообще не принято шутить.
– Разве не вы нам полчаса тут распинались, какие высокоточные ваши нейростимуляторы? – спросил Павлютин.
– Это правда, – кивнул Тарасов. – Эти импланты могут воздействовать на группы от ста пятидесяти нейронов, не задевая остальные, точнее не придумаешь. Но вы поймите, одной точности мало. Несмотря на все достижения современной науки, мы еще слишком поверхностно представляем, как в человеческом мозгу формируются эмоции. Например, мы знаем, что за страх отвечает миндалевидное тело. Но оно же вовлекается в формирование негативных воспоминаний, аппетита, рефлексов самосохранения… Или, скажем, возьмем боль. Вы слышали, что осознание боли и страдания от боли – это разные процессы, и за них отвечают разные группы нейронов? Выявить, где какая, весьма затруднительно. А вы предлагаете мне копаться в несформированной лимбической системе детей!
– Отложим боль, она неэффективна, – сказал Артем твердо. – Сосредоточьтесь на положительных эмоциях.
– Пожалуйста! Прилежащее ядро, nucleus accumbens – это радость, счастье, смех. Но здесь же и агрессия, и отвращение. Мне продолжать? Нельзя просто ткнуть палочкой в одну зону мозга и ждать, что это никак не отразится на другой. Такое вмешательство попросту опасно!
– Нам ведь неважно, какая именно эмоция, так? – Павлютин ехидно улыбнулся Артему. – Главное, чтобы сильная. Зажгите одну или несколько, лишь обеспечьте их стабильность настолько, насколько потребуется, о большем мы вас и не просим.
– Не знаю… – продолжал сомневаться Тарасов, вымученно улыбаясь и потирая руки, точно мыл их над невидимым умывальником в операционной. – Мне раньше не приходилось работать с детьми…
Павлютин наседал.
– Слушайте, вы это не нам рассказывайте. Помните того, кто вас сюда привел, здоровенного такого деда? Вот это ему расскажите.
Артем смотрел, как мрачнеет лицо Тарасова, и спрашивал себя: доволен, Гарин? И не совестно тебе еще одного человека в такое втягивать? И себе же отвечал: совестно детей живодеру Павлютину отдать. А нейрохирург выиграет им всем немного времени.