Олег Сапфир – Правила волшебной кухни 4 (страница 19)

Дальше всё окончательно пошло не так. Девчонка освободилась, и охотники стали дичью. Прохор до сих пор не понимал, почему госпожа Анна не убила его, а вместо этого заперла в каком-то подвале.

Сказала, что почувствовал в парне что-то хорошее. Почувствовала в нём, как она сама выразилась, «невинность». Что очень странно и обидно, ведь свою невинность Прохор уже потерял пару лет назад на сеновале с Варькой Кривой.

— Я хочу дать тебе шанс, которое в своё время не дали мне, — сказала госпожа Анна.

И понеслись дни в плену. Странный итальянец по имени Рафаэль заботился о нём, а по вечерам даже приносил пирожные — эклеры, корзиночки и крохотные порции медовика. Итальянец называл их странным словом «просрочка», однако вкуснее Прохор ничего в жизни не пробовал. А ещё пирожные пахли. И госпожа Анна, когда его навещала, тоже завсегда вкусно пахла — в последней раз вот, например, жареной уткой. Прохор смотрел на неё и думал, что если есть на свете рай, то пахнет там точь-в-точь так же.

— Выбирай, — наконец сказала госпожа. — Первый вариант: я отпускаю тебя на волю, но ты первым же сообщением уезжаешь из Венеции. Хочешь домой, хочешь куда-нибудь ещё. Мне, в целом, без разницы. Вариант второй: ты остаёшься здесь, работаешь, ведёшь себя хорошо, слушаешься нас с братом и даже не помышляешь вернуться к прошлому.

— А третий вариант? — спросил Прохор, пытаясь найти подвох там, где его нет.

— Третий? — переспросила Сазонова. — Ну хорошо, вот тебе третий: ты отправляешься кормить рыб на дно канала.

На дно не хотелось категорически, а вот насчёт остального было над чем поразмыслить. Решать надо было быстро. Итак! Прохор прекрасно отдавал себе отчёт, что «на воле» не выживет. Значит, можно вернуться только домой, к ежедневным тренировкам, чёрствому хлебу, ожиданию «бонуса», Варьке и злому как чёрт Нафанаилу Кузьмичу. Но… зачем? Чтобы что? Чтобы его сперва хорошенько наказали, а потом снова отправили убивать людей? Так ведь он этого не хочет!

И Прохор выбрал работу. Сегодня у него был первый рабочий день. А прямо сейчас он стоял за стойкой понтон-бара и слушал, как Рафаэле Умбертович рассказывает ему про то, как правильно готовить кофе.

— Если будешь работать усердно, у тебя большое будущее, — говорил Рафаэле Умбертович. — Вот посмотри на меня! От простого бармена я прошёл путь до Регионального Руководителя Департамента Управления Операционной Деятельностью, Развитием, Стандартизации и Координации Сети Понтон-Баров. Звучит, да?

— Звучит, Рафаэле Умбертович.

— Умбер… прекрати меня так называть!

— Но я ведь по имени-отчеству, со всем уважением.

— Не надо!

А вот госпожу Анну это очень веселило. Кстати, она тоже была здесь, и тоже контролировала процесс. Но пока что из всего обучения Прохору запал тот чудесный момент, когда ему разрешили пообедать чем-то кроме «просрочки». Он выбрал сэндвич с прошутто и моцареллой на свежей чиабатте, и это было не просто вкусно. Это было настоящее откровение. Каждый следующий приём пищи как будто нарочно повышал планку.

— Вот так? — Прохор загнал холдер в пазы.

— Да, вот так. А теперь проливай…

Всё оказалось довольно просто. Сперва. Но потом одно зерно закончилось, Умбертович вскрыл пачку другого, чтобы засыпать кофемолку, и Прохор учуял разницу. То, прошлое, пахло шоколадом и орехами, а вот это, новое — цветами и какой-то неправильной, невкусной кислотой. Оно было каким-то пустым и будто бы ненастоящим. Прохор понял, что его долг сообщить об этом Умбертовичу.

— Гхым, — Рафаэле поднял бровь и принюхался. — А ведь действительно. Видимо, косяк поставщика…

После они вместе с госпожой Анной долго-долго смотрели Прохора, шептались на ушко о чём-то своём, и наконец Сазонова сказала:

— Пойдём. Мне нужно тебя кое с кем познакомить…

Я смотрел на сестру и думал о том, что же всё-таки сильно могут поменяться люди, если очень того заходят. Внешне — всё понятно. Аня в кои-то веки почувствовала себя девушкой, а не наёмным убийцей, и на этой почве расцвела что майская роза. Румянец появился, глазёнки блестят — ну красавица же.

А вот внутренние перемены были, на мой взгляд, куда занятней. Помимо подвижек в сторону доброго, умного, вечного, у неё появились ещё и новые увлечения. Как бы это так объяснить? В то время как другие дамочки заводят болонок и пуделей, моя сестра заводила себе с целью дрессуры мужчин.

И мало ей было бедняги Рафаэле, который смотрел на неё влюблённым преданным взглядом, и готового таскать ей тапки в зубах до конца дней. Так не же! Она притащила ещё один экземпляр. И этот экземпляр сейчас стоял у меня в баре, мялся и теребил край футболки.

— Это Прохор.

— Да я помню.

— Ему нужен шанс, — заявила Аня строго. — Он хороший, просто его никто не учил быть хорошим. Мне его жалко.

Жалко! Жалко⁈ Вот вам и перемена. Раньше слово «жалко» в лексиконе Анны Эдуардовны было накрепко связано с «попкой пчёлки», и отдельно не произносилось. А теперь вот, пожалуйста.

— Мы должны помочь мальчику.

«Мальчик» тем временем был старше самой Ани на пару лет. Крепкий, жилистый, с цепким, но слегонца затравленным взглядом. Обученный всем основным дисциплинам наёмный убийца, мать его ети. Однако со слов Ани убивать он не хочет, а хочет преимущественно есть — много, вкусно и регулярно.

— Ну и что мне с ним делать? — спросил я.

— Он показал себя хорошим барменом.

— Не лучше моего нынешнего, — ответил я погромче, чтобы Конан не напрягался. — Место занято. Пристрой его на один из понтонов, если ты так хочешь.

— Нет, я хочу чтобы он был рядом с тобой.

Да что ж такое-то⁈

— Проверь его. У мальчика нюх. Я таких раньше не встречала.

Нюх? Что ж, ладно, интересно. Услышав про это, я поманил Прохора за собой на кухню. Подвёл к стеллажу со специями, дал перенюхать несколько баночек, рассказал, что и как называется, а потом велел закрыть глаза.

Взял три специи наугад и дал ему понюхать первую.

— Что чувствуешь?

— Лекарство… сладкое… как эвкалипт, но не эвкалипт. Кардамон?

Я аж присвистнул.

— А это?

— Сено. Металл. Мёд. Йод. Это шафран!

Сперва описательно, а потом в самую точку. Ну да, шафран, он ведь действительно даёт йодистый оттенок. Но чтобы так чётко попасть в сено и металл — это действительно что-то из ряда вон.

— А это? — спросил я и даже расстроился, что рандомно схватил такую простую специю.

— Дым. Перец. Вкусно! — от вышедшего из-под контроля слюноотделения Прохор начал причмокивать. — Очень вкусно! Копчёная паприка!

Три из трёх.

— Анна Эдуардовна, голубушка, а ты уверена, что он человек? То есть… его, случайно, не селекцией выводили? Для охоты, так сказать?

— Дар, — улыбнулась Аня и развела руками.

И ведь реально дар. Настоящий, природный. Я своё обоняние развивал годам — тренировал и специально учился раскладывать запахи на составляющие. А этот парень родился с носом, способным улавливать то, что обычному человеку и не снилось. Ищейка, блин!

— Ладно, — сказал я. — Пускай помогает мне по кухне. А как придумаю чуть позже…

Первоначальная задумка просто — сделать универсала. В условиях того, что нагрузка на всю нашу сеть увеличивается с каждым днём, лишним оно не будет. Натаскаю парня по верхам, а потом буду использовать в качестве заплатки. Нужно сделать так, чтобы он смог заткнуть собой дыру и в «Марине», и в пекарне, и на понтонах.

— Пообедай пока, — сказал я Прохору. — А я сейчас с Анной Эдуардовной переговорю быстренько и вернусь…

А тема для разговора была, да притом серьёзная. Розовые ленточки, Петрович и тайна дедушки. Но вот беда:

— Я передумала вплетать ленточки. Вчера ночью мне приснился дед и сказал… что…

Аня замолчала.

— Ну?

— Не важно. Короче говоря, не нужно этого делать, — сестра резво засобиралась. — Прохора я тебе, значит, оставляю. Присмотри. А мне нужно срочно проветрить голову, всё, пока.

— Ань⁈

— Всё-всё-всё, я побежала!

Вот зараза…

Асассины, ага. Все из себя загадочные, появятся, шороху наведут, а потом дымовую шашку в ноги и сваливают по-английски. Ну а сестрица моя в последнее время загадочна в квадрате, и пускай она может за себя постоять… всё равно за неё беспокоюсь.

— Девушка, я же просил рислинг, — услышал я разговор за ближайшим столиком.

— Да, — ответила Джулия. — А в чём проблема?

— Проблема в том, что это не рислинг. Это пино гриджо, ну неужели вы думали, что я не различу?