Олег Рябов – Свинцовая строчка (страница 35)
– Тогда давайте, дамочки, вместе выпьем, помянем не вернувшихся! Я один не смогу.
На следующее утро весь двор увидел, что клумба Нины Веревочкиной наглухо вытоптана, старательно, ровно-ровно, хоть паркет клади.
Решили дрянные ребята с «грязного двора» наказать Нину Веревочкину, отомстить ей за отцов своих погибших и за мужа ее, не вернувшегося с фронта, за то, что встречается она со «шкафом», ну, и за то, что она тетке Марье нос разбила. Были там такие братья-близнецы Кучкины, шпана перспективная, да еще один с ними, Ванята, им всем лет по двенадцать или тринадцать было, все трое – безотцовщина. У милиции до них пока что руки не доходили: жалели детей фронтовиков погибших, а так, конечно, по ним уже колония плакала.
Рано утром сидела Нина Веревочкина на нашей дворовой скамеечке около своей вытоптанной, как выбритой, клумбочки и плакала, глядя сухими глазами поверх крыш сараев в голубое летнее небо. Не плакала Нина, а тихонько выла.
Нина сидела и час, и два, и больше.
Потом пришел наш участковый, Коля Крестов, привел пацанов с соседнего двора. Пацаны пришли, гордые и независимые, и остановились рядом с участковым, когда он встал перед клочком еще влажной, в тени густого куста сирени, земли, хранящей следы детских башмаков.
– Вот вы втроем, – начал свою короткую речь участковый Коля Крестов, – ночью совершили, по вашему мнению, подвиг – вытоптали маленькую клумбу с простенькими цветочками. Вы решили так наказать Нину Веревочкину. Ну, не любите вы ее, ну не нравится вам, что ходит к ней этот «шкаф». Только эти цветочки Нина привезла с братской могилы на Курской дуге, с Прохоровского поля, где ее муж-герой сгорел в танке. Вы иногда вспоминаете своих отцов, которые не пришли с фронта, – они погибли! Вы сегодня ночью растоптали братскую могилу, в которой могли лежать ваши отцы.
Коля Крестов ушел.
Потом ушла Нина Веревочкина.
А пацаны не знали – когда и куда им идти.
Хочется поговорить
Как хочется поговорить с папой. Проснусь ночью: он молчит, и я молчу. Так и молчим: он там молчит, а я тут молчу. Ведь я был внимательным – все слушал, все помню, а делал, наверное, не так, как он хотел. И получилось совсем не то, чего ему хотелось. А может, и должно было получиться что-то другое.
Иногда даже возьму ружье (а я уж и не стреляю), так, для видимости, для сближения душ, и поеду в лес, туда, куда с папой на охоту когда-то ездил, в Елистратиху. Деревушка в пяти километрах от трассы, что идет от Семенова до Ковернина. Пять верст по грязи в сапогах, от столба до столба, выйдешь на красивый угор, вокруг двадцать домов, крепких пятистенков, и большое озеро-запруда посредине.
Самый красивый и большой дом посреди деревни егеря Юрки Заводова, у него и отец егерем был, застрелился по пьяни. Дверь закрыта – хозяин в лесу, на окошке – стреляные гильзы да мусор какой-то. Пройду задами, огородом, мимо баньки черной – и в лес. Перейдешь речку Улангерь, дойдешь до старого, столетнего скита, сядешь.
Сидишь – молчишь, и папа рядом где-то сидит, молчит.
Когда я его потерял, мне было тридцать.
А когда ему было тридцать, он потерял все!
44-й год! Друзей закопал, веру не нашел, Родина позади осталась.
Как хочется поговорить с папой!
Помню: с Козленца как-то выбирались, заблудились, восемь часов плутали, дождь сечет, а он мне говорит: «Отогни обшлага с сапог-то – пусть обветрят чуток!» Вышли к Ключам, километров за двадцать от Татарки. Баньку нам соорудили, самогоночки плеснули, на печи местечко отвели. Утром – как ни в чем не бывало.
Как бы мне с ним поговорить-то. Неправильно! Просто помолчать и знать, что он тебя понимает!
Говорят, души умерших часто облетают те места, где им хорошо было. Вот я в лес-то и повадился. А может, это не то место, где ему хорошо было? Просто спокойно?
Может, я с ним столкнусь там, где ему было хорошо!
Берлин – вот та точка, где папа не выкопал ни одной могилы для своих друзей, а победителем, пусть хоть в 1968-м, себя почувствовал!
Я прилетел в Берлин 9 Мая. Праздника там и в помине не было.
В новых для меня городах я привык для начала посещать местные кладбища и «блошиные рынки». Ну, вместо кладбища я попал на мемориал жертвам Холокоста из черных и серых холодных уродливых глыб, установленных на месте бывшего бункера руководства фашистской Германии. Ничего мне в нем не понравилось: даже заблудился. А берлинская «толкучка» меня подтолкнула к дикой провокации, за которую я чуть было жестоко не поплатился.
Захотелось мне на память о посещении осиного гнезда, породившего коричневую заразу, купить какой-нибудь амулетик с непристойной символикой, то есть свастикой. Но лишь стоило мне шепотом произнести сакральное слово «Хакенкройц», как тут же я услышал не только пшики, крики и визги, но и противный свисток. Лишь одна добрая душа со славянской простотой крикнула мне через всю свою дурь: «Беги!»
Я бросился сломя голову вдоль аллеи, да еще получил дополнительно под зад тяжелой ногой, когда выбежал на специальную велосипедную дорожку.
Кто может спасти простого русского мужика в чужом городе, кроме красивых русских баб? Соня и Надя работали проститутками в двух маленьких официальных борделях «Эдем» и «Соня», которые находились рядом с моим маленьким отельчиком в районе Шароттенбурга, это один из самых дорогих и фешенебельных районов города, излюбленный успешными людьми, в том числе и нашими бывшими согражданами.
В Германии официально разрешена проституция, и я знал в лицо этих девочек, с которыми, бывало, выкуривал по сигаретке в ожидании экскурсионного автобуса. Но четкое соблюдение инструкций или субординации никогда не позволяло им чего бы то ни было неприличного по отношению к нашим туристам.
Но тут Соня и Надя подхватили запыхавшегося меня под руки и, руководимые каким-то родственным седьмым преступным чувством, спасая от беды, втолкнули в свой подъезд. Я им был безумно благодарен, узнав, что шутки с нацистской символикой караются по местным законам очень сурово. Девочки приехали сюда на заработки с Украины, я порадовал их напоследок:
– Мой папа, пройдя пол-Европы, считал, что только польки, да и то, если их нарядить, и вы, украинки, можете конкурировать с русскими женщинами. Девушки же других стран ему казались некрасивыми, нескладными, и он был уверен, что никто из фронтовиков не оженится за границей. А вот один из его друзей не вернулся домой, найдя свою судьбу в Закарпатье – женился на хохлушке.
Девчонки хохотали.
В Берлине, в городе, где все две мои недели небо было стальным, мой папа не мог быть счастлив. Нет!
Ах, как тоскливо, когда нет рядом родственной души, вот если бы была у меня родная сестра, она любила бы меня бескорыстной любовью, она погрустила бы вместе со мной. Считается, что дочери походят на своих отцов. Красивая, высокая, стройная была бы моя сестра.
Кафка в такси
В центре Праги в два часа ночи я стоял посреди пустынной большой площади и с содроганием вслушивался в хлопанье огромных плохо натянутых планшетов с черно-белыми портретами человека с изможденным лицом и пронзительным взглядом – Франца Кафки.
Вдруг на площадь вырулил здоровенный желтый старый «Мерседес». Он встал перед гостиницей, и из открытой форточки высунулась типично грузинская веселая большая усатая морда и с типичным «вай-вай-вай, ждете меня, вы?». После чего грузин засовывает свою огромную кепку-аэродром, в каких ходили у нас в начале 60-х, назад в машину.
Прага была темная, почти без огней, фары «Мерседеса» светили очень тускло, и только яркие желтые глаза грузина с буденновскими усами горели, освещая нам путь. Георгий оказался очень разговорчивым.
Я коммуникабелен и люблю поддерживать разговоры с водителями.
– А почему у вас весь город завешен портретами этого черного человека? Нельзя ли было его как-нибудь покрасивше нарисовать?
– Это писатель Кафка. В последнее время он стал одним из главных маскотов Праги. А чего его красивее-то рисовать, если он всю свою жизнь в кошмар превратил. Им только детей пугать. И вот что интересно – с комплексом неполноценности был, а оставил след во многих женских сердцах, одна фрау много лет спустя после его смерти утверждала, что ее сын от него. Странный он, конечно, был, этот писатель, боялся подолгу жить на одном месте, постоянно кочевал, в Праге много о нем памятных досок на домах. Вон и там, – водитель махнул рукой куда-то в сторону, – жил у родной сестры, после, во время войны, она погибла в нацистском лагере. Дом ее под номером 22 на Злата улочке.
– Его сестра что, была замужем за ювелиром?
– Чудо ты, юдо, рыба-кит! А еще из России. Это улица Золотарей, на ней говновозы жили, и тут они свое золото вываливали.
– Я думал, он жил в еврейском квартале – он же еврей, правда, в годы моей молодости мы считали его австрийским писателем.
– Да, еврей, бо`льшую часть жизни прожил в Праге, писал по-немецки, умер в Австрии. Почти как у меня, я – грузин, бо`льшую часть жизни прожил в СССР, умру, наверное, в Чехии.