Олег Рябов – Свинцовая строчка (страница 34)

Дворы те деревянные, послевоенные, в центре крупных старых купеческих городов, надо знать, какие были: и домком обязательно был, и дворник свой, и участкового своего все знали. Двор, в котором жила тетка Мария, был проходным между двумя центральными городскими улицами и состоял как бы из трех разных дворов, сильно различавшихся своими жильцами в социальном плане и соединенных тропинками. В центре этого жилого массива стоял щитковый двухэтажный довоенной постройки дом, который назывался «дом специалистов». И двор этот назывался «двор специалистов».

Проходным между сараями он соединялся с другим двором, вокруг которого стояли несколько деревянных развалюх с сырыми подвалами, в которых кое-как кто-то жил. К этим развалюхам или баракам лепились сортиры и помойные ящики, выкрашенные белой известкой, покосившиеся сараи, наспех сколоченные из горбыля, и назывался он «грязный двор». На другую улицу из «двора специалистов» можно было пройти через третий двор, в центре которого стоял двухэтажный полукаменный купеческий особняк.

Если скандал какой или драка пьяная, то это – в каждом дворе самостоятельно происходило. А как ребятам играть в прятки или в снежки, то это во «дворе специалистов» все дети собирались. В этом дворе и дорожки к подъездам красным кирпичом были выложены, и песочница с грибком была, и детские качели, и турник, и клумбы с цветами всякими: если в других дворах – золотые шары да лупиносы только, то тут и циннии, и аквилегии, и пионы, и всякие другие благородные цветы. И у каждой хозяйки – свой палисадничек, или грядка, или клумба хотя бы.

Вот о такой клумбе и пойдет у меня речь.

Жили в «доме специалистов» кроме тетки Марии еще две замечательные женщины. Может, жили какие-то еще известные люди в том доме, только я никого больше не запомнил конкретно. А вот Нину Веревочкину из второго подъезда с первого этажа и Юлию Павловну, которая жила над Ниной и занимала две комнаты с дочкой своей, помню хорошо.

Юлия Павловна была женой полковника Кроля, летчика, который служил где-то на Севере в засекреченной части и приезжал к своей семье раз в год. Тогда они с Юлией Павловной и дочкой втроем покупали путевки и ехали на месяц отдыхать в какой-нибудь санаторий на юг: или в Гагры, или в Пицунду. А целый год Юлия Павловна, женщина яркая и кокетливая, шила себе наряды и гуляла по городской набережной. Ну, правда, и дочкой своей занималась. Из-за мужниной фамилии звали все во дворе эту полковничиху «королевой».

Раз в неделю к Юлии Павловне приходил мужчина – крупный, самостоятельный, в костюме и кепке. Правда, костюм был у него всегда потертый и на локтях лоснящийся. Дядька этот садился во дворе на скамеечке, выкуривал папиросу и уходил. А почти сразу же из подъезда выплывала Юлия Павловна: потупив взор, на каблучках, виляя круглым задом, пряча руки в черно-бурую муфту зимой или придерживая под мышкой крокодиловую сумочку летом, она, как бы извиняясь перед всеми присутствующими во дворе, улыбалась, кивала головой и, не глядя в то же время ни на кого, уходила, семеня, вслед за тем – в кепке.

Женщины во дворе почему-то относились к этому ее развлечению снисходительно. Почему – не знаю! Видимо, жалели ее: при живом муже такая красота без употребления пропадает, да и больно уж жалостливо и виновато Юлия Павловна посматривала на соседей своих по дому, когда торопилась на свидание со своим инженером. Мы были уверены, что он инженер. Полковник Кроль с ней все равно развелся потом, и инженер этот ее по фамилии Давыдов переехал жить к ней в «дом специалистов».

К чему я так подробно про Юлию Павловну? А потому, что в том же подъезде, но на первом этаже жила в такой же коммунальной квартире Нина Веревочкина, с дочкой тоже, но в одной комнате. Все во дворе эту Нину Веревочкину уж больно не любили. Хотя и женщина она была не скандальная, и вдова фронтовика, и аккуратная такая. Не нравилась всем женщинам из «дома специалистов», да и с соседних дворов, Нина Веревочкина за то, что заходил к ней изредка очень солидный мужчина в шляпе, которого мы, ребята, между собой называли «шкаф».

Его всегда подвозил черный ЗИМ, который останавливался на улице перед воротами, а «шкаф» шел к Нине Веревочкиной через весь двор, ни с кем не здороваясь. И обязательно он нес с собой заказной торт в специальной квадратной кондитерской коробке из щепы.

Однажды, не знаю по какому поводу, тетка Марья и Нина Веревочкина подрались. Подрались они крепко, в кровь, да еще и по-злому как-то. И вот вся разодранная и окровавленная тетка Марья сидит на земле возле входной двери в подъезд и кричит благим матом на весь двор своей младшей дочке Ольге:

– Беги бегом в милицию, веди их сюда, скажи, что мать твою убивают!

Маленькая пятилетняя Ольга тоже вся в слезах стоит перед мамкой своей и плачет:

– Мамочка, миленькая, я не пойду в милицию, я боюсь.

– Иди, дрянь паршивая, а то я сама тебя сейчас убью.

Вот так примерно разговаривала тетка Мария со своей дочкой.

Бежала пятилетняя Оленька через две улицы мимо водной колонки, мимо магазина, где в очереди много раз стояла или сидела она на ящиках, разглядывая и запоминая циферки, написанные химическим карандашом на ладошке, мимо Дома связи. Прибежала она в отделение милиции, а там, в отделении, столпотворение какое-то и смесь из мужиков страшных и милиционеров сердитых. Стоит Ольга в уголке, в коридоре, и плачет, слезы размазывает по щекам. Но тут заметил ее какой-то начальник в красивой форме и спрашивает:

– Кто тебя, девочка, обидел?

– Меня никто не обижал, а мамку мою сейчас убивают, и она велела мне милиционеров привести, а то она сказала, что меня сама убьет. А она – убьет, я знаю и боюсь.

– Тебя как зовут-то, девочка?

– Оля, – ответила Оля.

– А где ты живешь, Оля, и где твоя мама?

Но тут вышел в коридор Коля Крестов, наш участковый, и узнал Олю.

– Крестов, а ты знаешь эту девочку, что ли? – спросил у Крестова его начальник.

– Конечно, – ответил милиционер Крестов, – это с моего участка девочка, и зовут ее Оля.

– Так вот, Крестов, – говорит ему начальник, – возьми табельное оружие и пойди разберись: кто и кого у тебя во дворе там убивает.

– Хорошо, – отвечает Крестов, – только зачем мне табельное оружие? Я и так всех там знаю.

– Я сказал, возьми оружие, значит – возьми. Мне лучше знать, куда с оружием ходить, а куда без оружия.

– Слушаюсь, возьму, – ответил Крестов и пошел брать из сейфа оружие.

– А что, дядя Коля, – спросила Оля у своего участкового, которого она, конечно, хорошо знала, – вы в маму и в Нину Веревочкину из пистолета стрелять будете?

– Нет, Оленька, не буду, – отвечал Костров, – у меня и патронов-то нет.

Когда участковый Крестов с пятилетней Ольгой пришли во «двор специалистов», то, конечно, никакой тетки Марьи у подъезда, где видела ее родная дочь в последний раз, уже не было. Но очень быстро выяснилось, что тетка Марья вместе с Ниной Веревочкиной сидят у Веревочкиной дома и пьют чай с тортом. Пришли туда участковый Крестов с девочкой Олей, а те две смотрят на них, как дуры наивные – будто и драки не было.

– Я чего-то не понял! – говорит Коля Крестов. – А кто кого из вас убивает и почему я здесь?

– Ой, Коля, а ты присаживайся, – говорит Нина Веревочкина участковому нашему.

И достает она при этом из шкафчика графинчик с беленькой, а в беленькой, в графинчике том, лимонные корочки плавают, настаивают ее. Видимо, этот графинчик предназначался для «шкафа», но вот – и участковому нашему перепало.

– Хорошо, я выпью с вами, женщины хорошие, только вы мне должны рассказать, что за причина была у вашего конфликта, а то не ровен час он повторится, а я и не буду знать причин. Опять же – дите в слезах, – говорит наш участковый Коля Крестов.

– Да глупость все это, – говорит тетка Марья, – не бери в голову, Коля.

– Ну, если я не буду такого в голову брать, то зачем я?

– Тогда слушай. Вот у нас тут во дворе под окнами все кусочки земли поделены, и у каждого тут клумбочки и палисаднички с цветочками. У меня нарциссы с тюльпанами, у Юлии Павловны – куст шиповника благородного. А у Нины нашей каждый год космеи цветут, самые простенькие цветочки на свете, ромашки разноцветные. Ну, я не знаю, как еще это назвать. Она каждую осень семечки соберет, а весной в ладошках их потрет, бросит в землю просто и бездумно, и снова эти космеи растут, как ромашки полевые, только разноцветные. Вот и сказала я ей не подумавши, что на тот год ее клумбу перепахаю и засажу сортовыми тюльпанами. Не знала я, что это за космеи у Нины! Оказывается, Нинин муж в танке сгорел на Курской дуге, под Прохоровкой, в сорок третьем. Оказывается, она после войны туда на братскую могилу на Прохоровское поле ездила и семечки у отцветших уже космей собрала и здесь во дворе у себя под окошком посеяла. Так что эта клумба – как бы могилка ее мужа. А «шкаф», который к ней ходит, у него в Белоруссии в войну всю семью: и жену, и детей – в деревне фашисты заживо сожгли. А воевал он с Нининым мужем. Он начальником большим сейчас стал, и там, на работе, его никто не пожалеет, а Нина жалеет. Мы его тыловой крысой звали, а он тоже танкистом был. Так что не помню – за что Нина меня, но за дело, наверное, поколотила. А что же ты, Колюнюшка, не выпил-то?