Олег Рябов – Свинцовая строчка (страница 24)
Я видел деревянные Великие Луки, так их сровняли с землей, я видел Митаву, выстроенную из камня, так там не укроешься от дождя. А здесь, даже у переднего края, мы живем в дому, правда, в стене дыра от снаряда – заткнули подушкой, стекла побиты – закрыли тряпками, и полный порядок.
В земле уже не живем и, вероятно, уже жить не будем, но ведь здесь и природы нет, в полном смысле этого слова, куда ни глянет глаз – кругом столбы с проводами, кругом прямолинейные стрелы дорог. Что для вас дороги? Людям, живущим в городе, на одном месте, они не нужны. А для нас в течение четырех лет самым главным были дороги. Здесь они прямые, как стрелы, без перекрестков: одна по земле, другая над ней по мосту.
Первый бой на территории Германии. Нас перебросили на маленький плацдарм на западный берег Одера. Мы имели территорию 15 километров по берегу и 4 километра от него вглубь. Вся эта площадь простреливалась немецкой артиллерией. И знаете, все-таки прежних ощущений нет, немцы уже дрожат. После двухчасовой артподготовки началось наступление. Наша дивизия шла во втором эшелоне, то есть бой вела впереди идущая 101-я дивизия. За первые два дня продвинулись на 12 километров, это немного – 101-я дивизия слабела. В ночь на третьи сутки нас ввели в бой, рано утром полк «1024» погрузился на танки, и за один день он прошел 34 километра, взяв город Нейштадт, где соединился с 3-й танковой армией, наступавшей с севера. Этим завершилось окружение большой группировки южнее Оппельна.
Мы целый день шли по пятам за своими танками, в 12 ночи прошли станцию Рассельвиц – стоят железнодорожные составы, целые паровозы, как обычно, все в порядке. В 2 часа ночи на станцию выскочили немецкие танки и заняли ее – дорога назад захлопнулась. Мы услышали сзади непонятную стрельбу, но продолжали идти вперед. Только рано утром выяснилось, что впереди немцы, сзади немцы, тылы наши отрезаны, боеприпасов почти никаких.
Так продолжалось трое суток: мы окружили немцев, немцы окружили нас – как слоеный пирог. Начали собирать немецкое оружие и боеприпасы; выхода нет – учились стрелять из фаустпатронов, настроение с каждым днем падало. Командир дивизии для охраны поселка вызвал противотанковый дивизион, на околице стояли пушки, стрелявшие каждую ночь по немцам, которые в темноте выходили из окружения и, как бабочки на свет, лезли на наш поселок. Ночью слышали, как рявкали пушки и строчили по поселку немецкие автоматчики. Рано утром на четвертые сутки в поселок вошли наши «самоходки», я увидел их в окно, вышел: говорят, что станцию взяли и дорога полностью свободна. Затем приехали наши и стали выяснять, кто попал ночью под немецкие танки. Троих радистов потеряли.
Мы у подножья гор: перед нами Судеты, а за ними Чехословакия. Стоит прекрасная погода, земля просохла.
Война закончилась для нас после того, как 22 марта нам салютовала Москва.
Людей мы растеряли и, кажется, останемся сторожить эти красивые горы, на которые залезли немцы.
Немецкие дороги, которые стояли веками, все-таки не выдержали тяжести советских танков – не только асфальт, даже булыжник не терпит. Занятно глядеть, как тяжелые танки ИС заходят в поселок и прямо по железным решеткам заборов вползают в садики, подминая под себя цветы, кустарники и деревья толщиной в 10–15 сантиметров. Танкисты выходят и под распускающимися черешнями располагаются на отдых. Кажется, летом будет конец, слабоват стал немец, легко разрывается цепочка его обороны. Кульминационные точки боев остались далеко позади в болотах у Старой Руссы и в лесах подо Ржевом.
Тасенька, вы хотели, чтобы я довоевал в Курляндии. А что я тогда мог бы рассказать, провоевав четыре года? Орлова вернется, скажет, что всю Европу проехала, а я теперь могу сказать, что там воевал, а не ездил. Мы, конечно, все исключительно рады, что наконец покинули те проклятые богом места. А между прочим, многим бойцам родные писали, что молят бога, чтобы нас оставили в Латвии. Бог не послушал молитв и подарил нам маленькую радость.
Мама пишет, что у вас очень холодно, я же первую зиму не мерз. По радио слышал, что в Горьком проходят Всесоюзные соревнования по конькам, а здесь в это время снега уже не было. Вероятно, и сейчас еще Волга стоит, а здесь – яркие солнечные дни, кругом зеленые поля. Только что катался на велосипеде: кругом поют птицы, дует теплый ветерок. Потом походил по двору и покормил голубей, которые налетают огромными стаями. Вчера ездил в полк: сколько здесь гибнет ценностей – мы разрушаем уют и роскошь, созданные веками несколькими поколениями людей.
В нашем распоряжении здесь есть все, и ничто не имеет цены. По дорогам валяются велосипеды, мотоциклы, автомашины. Велосипеды как бы общие – едешь на одном, оставляешь около дома, выходишь, берешь другой, который понравится. Если в полк попадешь пешком, то берешь велосипед и обратно уже едешь.
Девушки себе такие чемоданы добра наложили, что на всю жизнь хватит. Нам теперь второй оклад марками платят, только не нужны они, разве после войны в Берлине или в Дрездене в ресторан сходим. Однажды в Кракове в магазине я набрал кучу открыток, даю свои деньги, а с меня злотые требуют – но пистолет же не покажешь?!
Пишет Миколка, что приступы тяжелой гнетущей тоски все чаще находят на него и терзают душу. Ни работа, ни спорт, ни женщины, ни вино не могут их подавить.
В подарок вам припас хороший приемничек, он сейчас в чемодане лежит.
Тасенька, я всегда к праздникам присылал поздравления, но сейчас не имею представления, сколько времени идут письма. Получил от вас только февральские.
Начинаем опять готовиться к войне, правда, людей уже всех порастеряли, но мы на хорошем счету и думаем, что снова будет пополнение. Горы сторожить неплохо, но не то время: пора заканчивать войну. Можешь сказать бабке, пусть за меня помолится, ибо недавно нам выдали противогазы и приказали с ними не расставаться, а это означает одно…
Посылаю открытки: если получите, то буду и дальше посылать их вам для развлечения.
Нас оставили сторожить горы. Время потянулось и стало длинное-длинное.
Светит солнышко, распустились цветы в садиках, около дома течет речка. Недалеко начинаются большие леса, покрывающие предгорья Судет, мы находимся на самой кромке этих лесов. Война ушла от нас, только изредка пролетают истребители. Снова катался на велосипеде: поля, лес, птицы поют, на душе покой. А Миколка опять пишет, что даже вино не глушит его тоску.
Чем дальше, тем больше я уверен, что вторую половину жизни вы проведете лучше (а возможно, и мы), чем провели молодость, а она была неплохая, если этого вы не забыли.
Тася, остался пустяк; я Миколке раньше этого не писал, а сейчас написал и ему. Орлова особо интересуется Лелей, ты это ему, Тасенька, передай, пусть ей напишет.
Миколка все о какой-то Викторине распространяется, которую я никогда не знал и не видел.
Тася, ты написала адрес Игоря Пузырева, так я твою бумажку потерял. У меня все адреса в голове, а этот не запомнил.
Да, послал вам семян «фрицевских» ради шутки, разводите германские овощи.
Живем, как боги, но очень домой захотелось! Все разговоры о том, как возвращаться будем. Уже подсчитали, что на поездах нас не отправят – эшелонов не хватит. До родной земли, вероятно, пешком пойдем.
Поселок, где живем, – маленький, уютный, цветут сады, а в газетах пишут, что по родной Оке только что пошли пароходы.
Немцев выгнали из Германии в Чехословакию – пусть там защищают свой «фатерлянд».
Недавно ездил в полк пить старинные, до шестидесяти лет, выдержанные вина – их наши радисты в монастыре в тайнике нашли, целый погребок, более 1000 бутылок, – прекрасные напитки.
В общем, так воевать можно, только нас очень мало: все поехали на последний штурм Германии. А мы кочуем вдоль фронта, только переезжаем не как в Латвии – налегке, а как цыгане: с собой кур, поросят возим. Когда вопрос решился, что мы остаемся в обороне, Степанец (нач. базы) сказал Иванову (радиомастер): «Иванов, пойдем кур запасем себе на период обороны». Взяли мешок и пошли по курятникам (жителей в поселке нет), которые имеются при каждом доме. В первую очередь они стащили всех кур у ординарца комбата, а утром ему сочувствовали и сожалели, как же он теперь будет командира яйцами кормить. Утром они привели меня в наш курятник, а там штук 60 кур и 5 петухов. Повозочный Король кур наших кормит, яйца собирает, к обеду жарит, а когда надо, то приезжает, ловит их, кладет в мешки и в фургон немецкий с тормозами.
Мы уже 1500 лошадей отправили на родину и много хлеба. Теперь, кажется, вы кормите армию только в нашей «родной» Курляндии. Как хорошо, что мы оттуда уехали; правда, люди там остались целы, а нас хватило здесь только на 15 дней, но мы еще мечтаем встретиться с союзниками и поменяться хотя бы часами.
Война постепенно заканчивается!
Наши к немцам в окопы ходят, уговаривают к нам идти, побеседуют друг с другом и расходятся. Вчера иду по улице, вижу два фургона – это фрицы к нам приехали насовсем, рады, смеются, я тоже им улыбаюсь. Сегодня они ходят по улице, беседуют с нашими солдатами – настоящий праздник.
Уже несколько дней нет стрельбы, тишина и покой. Только слева слышна далекая канонада, это наступают войска 2-го Украинского фронта, и над головами проходят десятки пикирующих бомбардировщиков, но нас это уже не касается.