Олег Рябов – Свинцовая строчка (страница 13)
Идешь поздно, даже ночью, в лесу по дороге, и знаешь, что кругом только лес, на сотни километров нет ни одного домика, ни одной баньки, а чувство такое, что идешь по городу. Слышны далекие выстрелы пушек, редкие очереди пулеметов, горизонт освещается непрерывными ракетами, но это не бой, не война, а так люди дают знать о себе, что они не спят. Идешь и чувствуешь, что везде, в 500–1000 метрах от тебя, по овражкам, по лесу, под землей, есть люди, но их не видно. Приди на КП любого полка – кроме леса, ничего; если с тобой знающий человек, то он подведет к елке, а под корнями дыра, залезешь туда – горит печь и спят люди. Вот и сейчас рядом со мной топится печка, дрова горят 24 часа в сутки, их здесь не экономят.
Вчера был особенный день; друзья сказали, что если после войны я буду писать книгу, то этот день необходимо выделить. У нас были пельмени! Да-да, настоящие пельмени с уксусом, с перцем, с водкой. Вы скажете: «Что это за война, какой-то дом отдыха».
Да, похоже, мы стоим на тихом участке и война о нас забыла. Фронт велик, но не везде воюют, потому что не хватает людей. А у нас было «жаркое» лето и неприятная осень. Были дни, когда над головами висело до 70 самолетов. Мы много наступали, иногда отступали, но как-то не так. Дивизия терпит пока одни неудачи, но это еще не конец.
Моя военная жизнь начиналась хорошо. Помню последний день на Ромадановском вокзале в Горьком – меня никто не провожал, я не люблю этого. Друзей всегда провожали с шумом: Кирика, Аську, много раз провожали Миколку. Помню, раз Лелю я сажал в вагон пьяного (между прочим, ему очень хотелось со мной поцеловаться).
Я уезжал один, надолго, возможно, навсегда. Стоял хороший день, сидел я на подножке вагона (мое любимое место). Смотрел: промелькнула Мыза, где недавно компанией ели арбузы, завод, который я покинул без сожаления, затем пошли родные поля, Ройка, Кудьма, где когда-то ловили рыбу и раков. Я впервые уезжал из Горького с легкой душой, уезжал в неизвестность.
Ниночка Орлова написала, что собирается в Горький. Возможно, она уже у вас. Возможно, ей повезло. Правда, она болела, но что с ней – не сообщает. Если она в Горьком, скажите ей, пусть мне напишет оттуда о своих впечатлениях. Тася, я хочу знать, где сейчас Сущинский, Миколка, Волька, какие у них звания. Я жду также обещанных фотографий, но чувствую, что от вас этого не дождешься.
У подавляющего большинства есть фотографии, напоминающие о прошлом, а у меня нет. Я и здесь, на войне, фотографией занимаюсь иногда, но карточек не имею. А после долгой разлуки, вероятно, неприятно глядеть друг на друга и видеть, что постарели.
В первых строках передайте привет и десяток извинений нашим москвичам – Ольге Ивановне и Василию Ивановичу Барабановым, я не думал, что они живут с вами.
Анастасии Александровне передайте, что приглашение с завода я получил. Сделал несколько попыток организовать командировку, но пока безрезультатно – мы снова собираемся воевать.
Сидим под землей без дела уже 5-й месяц; кажется, достаточно «отдохнули», но нельзя сказать, чтоб надоело, ибо мы видели войну во всей ее красе. Писать о житье нашем нечего, поэтому и пишу редко.
Тася, там кто-то мне писать хочет, да не решается, так скажи, что я жду и отвечать буду. А самое важное забыл – у нас в батальоне есть инженер-химик, он хочет познакомиться с Галинкой Александровой. Холостой, замечательный парень. Его адрес: П.П.С. 1420 часть 166, Лебедев Кирилл Тимофеевич. Он и жениться не против, это мы устроим. Отсюда можно справку выслать, а в Горьком по справке бумагу соответствующую выпишут. Ты ей обязательно скажи, так многие теперь женятся. Он, как и она, химик-органик, это плюс.
Здесь сейчас все мы живем письмами. Недавно наша Галинка прислала мне письмо, и все здешние, прочтя это письмо, воспрянули духом, сказав, что есть еще умные люди. Она редко пишет, но какие у нее замечательные письма. Тася, Галинке не говори, письмо довольно интимное, но я давал его многим читать, ибо они все равно не знают действующих лиц. А письмо читали пожилые люди и, читая, наслаждались. Галинке написал начштаба, капитан Чернецов, ты прочти это письмо. Он там пишет о том, как они меня женить хотели и в медсанбат сватать ездили. Специально пару лошадей запрягли, старшего писаря, старичка, кучером взяли и поехали с такой миссией. А командир санбата их встретил и, узнав, что они приехали «лечить зубы», прогнал в шею.
Жизнь у всех идет в переписке с многочисленными корреспондентами тыла. Миколка все в Москве, от каких-то друзей мне приветы передает, я не разобрал. «Воюет» он здорово, но ему очень не нравится, и это «логично». Вот бы ему на пару месяцев в пехоту: вероятно, успокоился бы сразу, и все душевные неприятности вошли бы в колею. А если он уже успокоился, тогда в пехоту не надо.
Как-то на днях я ехал ночью на санях в тыл, километров за 18–20, а навстречу шли люди, много, много людей – пополнение. Шли молоденькие ребятишки, проваливаясь по колено в снегу, навстречу резкому холодному ветру. Я пожалел их: что ждет ребят впереди, даже этим утром для них нет ни домов, ни теплых блиндажей, нет ничего. Мы здесь как дома, в теплом жилье, приготовленном будто кротом или карбышем с осени. В обороне нам не страшен никакой мороз. Эти ребята на 10 лет моложе нас, а их без сожаления приходится класть на жертвенник войны. Я часто вспоминаю Шуру Зевеке, трудно ему будет остаться в живых. В нашей жизни самыми счастливыми были люди 1912–1918 годов рождения, да и в живых останутся большинство рожденных по 18-й год.
Игорь Пузырев пишет, что желает мне побывать в Горьком, и с завода приглашают, но я снова собираюсь воевать. Встречи опять отодвигаются – впереди война. Начало конца или даже середина будет в Африке, смотрите туда, а пока это все военные эпизоды.
Мы никак не выберемся из этих проклятых богом мест, но если выберемся, то первыми начнем палить Восточную Пруссию, наверняка первыми. Здесь же совсем рядом, этот час приближается, следите по газетам. Мы увидим и Ригу, и Кенигсберг, а потом, если сбудется сон, я должен попасть на юг Европы.
Тасенька, все забываю: у меня тут есть земляк с Автозавода, Соснин – начальник отдела кадров, он просил кому-то привет передать, а я забыл, кому; так тем, кто знает Соснина, передай привет от него. Настоящий нижегородец и говорит на «о».
Писать больше нечего, проходит вторая зима.
Я не вставал на лыжи, они есть у меня, но в валенках на лыжах ходить не хочу. В прошлом году, правда, немного катался, от самолетов прятался; кажется, что это было недавно! Привет Леле, ему я иногда пишу, но он не отвечает. Мирюсь – вероятно, ему некогда. Интересно, осенью писала только мама, да изредка Тася, а сейчас в среднем через 2 дня письма получаю, со всех концов Союза.
IV. Редкие вернутся домой
Вам, вероятно, Тасенька, хочется, чтобы я о войне рассказывал, а я все ерунду какую-то пишу, вы можете говорить: «Вот воюет…» Недавно тов. Сталин поздравления всем фронтам объявил, а три фронта не удостоились, в том числе и наш.
Вчера разобрался в своем чемоданчике из Горького; кружка белая цела, путь ее давно за 50 000 километров перевалил: два раза была в Средней Азии, побывала на Беломорско-Балтийском канале, пол-России проехала. Еще я храню как коллекцию интересные письма, их около десятка; если доеду до дома, они приедут со мной. Есть среди них одно твое, одно мамино и, конечно, все Галинкины. Письма интересные, когда-нибудь вы их прочитаете (для Галинки это будет очень-очень не скоро, когда можно будет дать ей их почитать). Тася, сохрани мои письма, а то я уже стал забывать позднюю осень 41-го года, когда мы месили грязь Рязанской области и на душе было так же противно, как и под ногами. Мне будет интересно когда-нибудь оглянуться назад, на весь этот большой, иногда страшный путь. Путь, состоящий из дорог, которые мы не выбираем, в отличие от тех, о которых писал О. Генри.
Получил от Миколки письмо – ой, дурак, что-то ему на роду написано?.. Сообщает, что он в пехоте, если бы он только знал, что такое война и что такое пехота.
Получилось глупо, а пишет: «Поздравляй». Да с чем?!
Жалуется на вас, что его все забыли. Ну, пришлось все сплетни горьковские ему написать. Я, кроме Легочки, приблизительно знаю обо всех. На заводе меня не забывают и приглашают. Там все работают по-прежнему и «дрожат», как выразился Пузырев. Один Севочка воюет, кажется, а Вайнштейн где-то в тылах «воюет». До войны меня все агитировал: «Алексей Алексеевич, как только война начнется, первыми поедем!»
Четвертые сутки идет большой бой, четвертые сутки мы живем под открытым небом. Вытащили все-таки нас из теплых блиндажей. По календарю уже 1 марта, и солнышко весело светит. Сегодня ночь провели в какой-то сырой яме, покрытой сверху ветками, в ногах костер жгли, было грустно, совсем как в романсе.
Вспомнилась Волга, как в яхте когда-то на воде приходилось спать, немного похоже. Но туристом я уже не буду никогда.
Можно красиво писать, как в багровых лучах заходящего солнца скрываются последние бомбовозы (самая интенсивная бомбежка бывает обычно на заходе солнца, вероятно, видимость лучше, надо спросить у летчиков) и постепенно начинает стихать гул канонады. Наступает ночь, становится тихо-тихо, только слышен треск от маленьких, кое-где горящих костерков. Изредка пролетают тяжелые снаряды, и вздрагивает земля (в полном смысле этого слова). Так написал бы журналист, побывавший здесь дней 5–10, а для нас это намного скучнее и прозаичнее.