Олег Рябов – Свинцовая строчка (страница 15)
Потом мы пришли в свой старый, сейчас зеленый овраг. Между прочим, это не значит, что дивизия стоит на одном месте, нет, мы сменили четыре или пять участков и отошли в тыл на отдых, но все это получалось в районе нашего оврага. Штаб дивизии был впереди нас на 10–15 километров, а сейчас на 16 километров сзади.
В общем, мы снова дома!
Я гляжу на это число, и мне грустно. Нет! Полжизни позади, это – точно, и в этой половине много хорошего. Я долго лежал в блиндаже и перебирал в памяти прошлое. Плохое и черное забыто, а частично выжжено войной.
Анри Барбюс прав: все плохое забывается быстро, все хорошее остается надолго. Я вспомнил Крым с его дворцами, Урал с его пейзажами, Кавказ и дикие пустыни Средней Азии. Я вспомнил людей, которые мне нравились, и когда они бывали со мной, то все вокруг становилось красивым.
Кузнечиха, Мыза, Ока, Волга – сколько хорошего связано с ними, а Чусовая, а Керженец, Сура и Ветлуга. Вспомнилось, как целую ночь я катался с девушкой на лодке по озеру, это было на Урале. Как-то раз с Леночкой вдвоем на яхте-«тридцатке» ходили до Монастырки, что за Автозаводом, был крепкий ветер, и у автозаводского водораздела нас чуть не положило. Однажды весной, в Москве, с другой девушкой мы облазили все Воробьевы горы; там было очень красиво. Вспомнил, как летом катались на яхтах и в парусной на «Воднике» на разостланных парусах пили пиво и закусывали «почечуями». Вспомнил, как Саша Рябов, «набравшись», кидал головешки в яхту – это было где-то в Жигулях, как ловили рыбу в Кудьме, как Котов сожрал сырого чирка на Керженце, как с Ниной Корзинщиковой варили кисель на Волге у Сопчино, как Котов мыл беспризорника в поезде около Ростова, как с Леной Тимофеевой встречали Новый год в Воронеже, как меня забрали в милицию в Сочи и многое-многое другое.
Сколько было всего хорошего и интересного.
Вчера пришел к нам в блиндаж старшина-радист и говорит: «Сейчас увидел маленького жеребенка, и на душе стало как-то легче!» Старшина хороший парень, но он совершенно по-другому, не так, как я, переживает обстановку и свою грусть объясняет тем, что в жизни у него было слишком много приятного и неповторимого, об этом он и грустит. Разница между нами огромная: у него в тылу ребенок и жена, он связан крепкими неразрывными узами с тем миром (с вашим, земным). У него есть свое семейное счастье, но я приучил себя никогда никому не завидовать. И что сейчас лучше, еще не известно.
Я же чувствую то, что чувствовал межзвездный скиталец у Джека Лондона: не чувствую ничего.
Я видел море крови и слез, десятки тысяч километров мотался по безбрежному океану человеческих страданий.
Мама при прощании говорила, что я ничего не рассказал толком; да разве можно что-то рассказать, когда на душе хорошо, когда десять дней находишься дома. Война остается в памяти, и вспоминать ее можно с людьми, видевшими весь этот ужас своими глазами.
Сейчас у меня на душе, как в далеком, далеком детстве. Кругом весна, но я стараюсь не замечать ее, чтобы не тревожить душу.
Все наши живут в лесу, и я из своего оврага хожу к ним. Только что звонил доктор, звал в гости. У него, оказывается, весь дом заставлен черемухой. Я ответил, что не люблю, точнее, не хочу видеть цветы, чтобы не нарушать душевного покоя, – они могут испортить все настроение, как красивая девушка. Вечером, придя домой, я все-таки столкнулся с черемухой. На столе – букет цветов в гильзе от 152-миллиметровой гаубицы.
Все зеленеет и цветет, и наш когда-то грязный овраг покрылся белыми цветущими деревьями. Да, это не весна 42-го года, когда люди на цветы не глядели; то была страшная, для многих роковая весна.
Тася, есть желания, которые нельзя выполнить. Мое желание – погостить бы тебе у меня здесь деньков с десяток, но так, будто бы ты не на фронте.
Кругом леса, журчат речки, зеленые поля, зеленые от травы, ибо здесь их сейчас не засевают. Пепел от сожженных деревень развеяло ветром, доски и бревна растащили и сожгли, так что на месте домов тоже зеленые лужайки.
Кругом господствуют весна и цветы, днем поют сотни жаворонков, а ночью десятки соловьев. Наступают белые ленинградские ночи, а война – это редко пролетающие самолеты и редкие орудийные выстрелы.
Тася, мы снова на войне!
Но теперь наша война вроде повторения отдыха. Я раньше думал: «Есть же части, которые стоят на спокойных участках». Так вот, первый раз за все время мы на таком участке. Правда, сейчас от моря до моря тихо, а что будет дальше – это вопрос.
Много в нашей памяти оставила плохого речка Ловать. Севка пишет: «Не переношу эту речку!» Я видел ее и весной, и летом, жил около нее осенью и зимой, а только что, стоя на крутом, обрывистом берегу, любовался ею. Знаешь, все-таки она – красавица. Я много в жизни видел рек: и Керженец, и Ветлугу, и Аму-Дарью, и Чусовую – так эта по красоте войдет в число лучших. Каждый день я переплываю ее на маленькой лодочке.
Часто с крутого берега наблюдаю, как рвутся снаряды при артиллерийских обстрелах на другой стороне реки. Довольно интересное зрелище.
Люди уже купаются, но у меня особого желания нет. Я обычно беру книжку, сажусь где-нибудь повыше на берегу и читаю. Красота этих мест усиливается тем, что вокруг нет никакого жилья, нет разрушений, а природу уничтожить невозможно.
Сейчас за рекой играет оркестр, думаю поехать туда, послушать.
Всю ночь била немецкая артиллерия, так что в блиндаже все засыпано землей, и я вспомнил Симонова:
Нас с Таней, вероятно, бабка в Желнино вспоминает по-особому, по-своему, так мы ей после войны благодарность от лица службы вынесем.
Из Горького приехал Игорь Масалов, он ездил за женой Куцепина, нашего генерала. Кучу приветов от всех привез. Я давал ему ваш адрес, но он говорил, что ему не до этого адреса в Горьком будет – так и получилось, у вас Игорь не побывал.
Сейчас у меня с горизонта исчезли Орлова и Сущинский. Из дома писем нет. Зря, кажется, ездил!
А Тасенька из-за какой-то рваной книжонки Сенкевича со мной поругалась! А?! И поэтому третий месяц не пишет. Где логика?
Так что же, Тасенька, переписка кончается?! Это глупо! Ты еще бабке напиши в Желнино, что зря, дескать, молишься.
Через 60 дней получил письмо. Спасибо! Я теперь, как фриц, завел блокнотик и записываю: когда, от кого получил письмо и кому ответил.
Живу просто здорово! Блиндаж как квартирка дачная: две койки, два столика, на них всегда букеты цветов (Владимир Иванович приносит), большое окно и железная печка, которую Владимир Иванович каждый вечер топит и мучает меня жаром.
В общем, воевать научились, это уже не 42-й год; чем дальше, тем солиднее получается. Может, через год жен разрешат на фронте держать. Правда, год – это ох как далеко, считая по дорогам войны.
Получились ли фотографии у Волькиного папаши? Орлова пишет, что снова в госпитале лежит.
Больше 10 дней идут дожди!
Блиндажики опять потекли, и даже в нашей, такой красивой квартирке стало грязно и неуютно. Где-то рядом с утра идет бой, совсем близко заливаются пулеметы – вспоминается осень.
Сейчас я читаю радистам лекции по радиотехнике, выучил автомашину (у меня их 5 штук).
А раций столько всяких стало, но я в них разбираюсь, как рыба в воде. Было время – я их боялся, а теперь они меня стали бояться. Опыт уже большой приобрел, но Пузырев все-таки впереди. Правда, живу я, мне кажется, лучше его, ибо мне везде и всегда нужна была свобода. На заводе я работал с удовольствием, но звонок в 16.00 меня связывал. После звонка я ни на минуту не мог там оставаться, выходил из проходной и первые 200–300 метров шел с каким-то легким ощущением свободы.
Здесь нет никаких звонков, никаких будильников – полная относительная свобода. Я ею никогда не злоупотреблял, если нужно, просиживаю за работой целые дни.
Стало жарко – иду покупаться, устал – пойду полежу, покурю. Все как при коммунизме. Я всегда знал, что подошел бы коммунистическому обществу, а Легочка говорил, что у меня дурной характер, ибо мне нравится любая работа (это было еще тогда, когда я монтером лазил по столбам).
Писать, в общем, нечего, обстановка скучная и однообразная, но не разочаровывайтесь – впереди еще много-много неизвестного. Впереди Прибалтика, Восточная Пруссия, правда, наступление – далекая мечта.
Через несколько лет – снова к звонку на заводе, раньше я писал, что работать на заводе не буду, теперь уже не зарекаюсь. В общем, из прошлого я жалею об одном – это о теннисе с Кириком – как мы с ним играли! Этого, наверное, не вернешь!
Писать нечего! Интересного мало! О цветах писать смешно, а сколько их здесь, столько нигде не видал, а я порядочно поездил. Все собирают их, сушат и посылают в письмах. У меня в книжках тоже засушено много прекрасных цветов, но никому не шлю. Правда, Наде послал один конверт с красивыми цветами.