Олег Ростов – Глеб и Аврора. Брак по расчету (страница 70)
Я чувствовала, видела, что Глеб напряжён все эти дни после смерти дедушки. Внешне он оставался спокойным. Но я знала, что это всего лишь маска. И я понимала, что струна натягивается. Будущая схватка за большой холдинг и контроль над активами семейства — это был экзамен для Глеба на его профпригодность, как я один раз услышала от Стива, близкого друга моего мужа и его телохранителя. Да, это был экзамен или испытание. Но не только для него. Это касалось и меня. Никто мне такого не говорил, я это знала сама.
Что мне ещё нравилось в муже, это то, что возвращаясь домой и оставаясь со мной на едине, он отсекал все дела. Я как-то спросила его, почему? Ведь проблемы и заботы никуда не исчезают? На что Глеб, улыбаясь и обнимая меня, говорил:
— Аврора, если я буду постоянно весь в делах, то первое — сойду с ума. И второе — могу потерять тебя.
Я тогда удивилась.
— Почему ты потеряешь меня?
— Как почему? Молодой и красивой жене нужно уделять внимание. Чтобы она чувствовала себя любимой женщиной. Не чувствовала себя забытой.
— Ага, поэтому ты предложил мне в случае проигрыша, ходить в панталонах и драных трикотажных чулках на резинках от трусов? — Я засмеялась, когда вспомнила наше пари. Стоило представить себя в таком наряде, меня сразу начинал разбирал смех.
— Ну ты тоже не далеко ушла в своих фантазиях! В смокинге и трусах до колен в горошек. Классная из нас бы пара получилась! Кстати, а что за штиблеты ты приготовила?
— Это секрет! — Он обхватил меня за талию.
— Признавайся.
— Зачем?
— Мне интересно.
— Интересно? — Он кивнул. Ехидная улыбка растянула мои губы. — Тогда это будет для тебя стимулом проиграть мне.
— Проиграть? Даже если я выиграю, всё равно признать своё поражение?
— А почему и нет?
— Так не честно.
— Ну и что. Зато я почувствую себя такой любимой, что планка этой любви вырастет выше звёзд.
— Нет, дорогая. Наплевать на штиблеты. Всё же в коротком платье, в панталонах ты будешь смотреться очень сексуально.
А потом обязательно была страсть. Он словно в близости со мной черпал свои силы. Пил меня, выпивая всю до капельки. И я не отказывала. Наоборот, старалась сама наполнить его до краёв собой, своей нежностью, любовью, своей страстью. Сейчас это единственное, что я могла дать ему. А дальше время покажет. Но я знала, что никогда не предам его, никогда больше не сделаю ему больно. Лучше я сама умру. Я любила его всё больше и больше с каждым днём. Даже не представляла, что так можно любить, до слёз в глазах, когда я смотрела на него, стараясь эти слёзы спрятать, чтобы он не видел. До закушенных губ, когда только одна мысль, что с ним что-то может случиться вызывала во мне панический ужас. А позже вместе с этими чувствами стала появляться злость. Злость на тех, кто посмеет лишить меня его. И это чувство стало нарастать во мне, подавляя страх.
Спустя неделю, после смерти дедушки, я была дома, в усадьбе. Глеб уехал по делам. Дарьи Дмитриевны и Владимира тоже не было. В центр на работу мне не нужно было, у меня был выходной. Я сидела в семейной библиотеке Белозёрских. Читала русскую поэзию серебряного века. В дверь библиотеки постучали. Заглянул охранник.
— Аврора Валентиновна, приехал Пётр Николаевич Белозёрский-Кречетов. Из всех только Вы здесь.
— Я поняла. Пусть проходит в холл.
— Слушаюсь.
Отложила книгу. Прошла в холл. Туда же зашёл дядя Глеба.
— Аврора Валентиновна! Вы очаровательны!
Белозёрский-Кречетов был сама благожелательность. На лице радость и неподдельное восхищение. Вот только глаза… Да, глаза. Говорят, они зеркало души. И глаза Петра Николаевича не улыбались. Они были холодными кусками темного льда. Словно души у него не было. Мне даже пришло такое сравнение как голем. Почувствовала, как мурашки побежали по спине. Но я никак это не показала. Смотрела на него спокойно. Протянула ему правую руку. Он склонился и поцеловал мне тыльную сторону ладони.
— Здравствуйте, Пётр Николаевич. Не ожидала Вас здесь увидеть.
— Это почему, голубушка? Разве Усадьба, это не родовое гнездо Белозёрских?
— Конечно. Я не это имела ввиду. Просто сейчас в Усадьбе никого нет. Вам, наверное, Глеб был нужен?
— О нет. Я просто нанёс визит вежливости. Дарья Дмитриевна, надеюсь, дома?
— К сожалению, Пётр Николаевич, моей свекрови тоже нет. Из всех Белозёрских тут только я. Может чаю или кофе? Или чего-то покрепче?
— Чай, зелёный, Аврора Валентиновна.
Я кивнула домработнице.
— Лидия Викторовна, зелёный чай, пожалуйста.
— С бергамотом. — Пожелал Белозёрский-Кречетов.
— С бергамотом, Лидия Викторовна.
— Я сейчас принесу. — Сказала она и ушла.
Я смотрела на дядю своего мужа.
— Аврора. Вы на самом деле прелестны. Глебу в этом плане повезло.
— Спасибо за комплимент, Пётр Николаевич. Вы, наверное, с каким-то вопросом?
— Почему обязательно с вопросом, голубушка? А просто посидеть здесь, в этом кресле. Почувствовать тепло отчего дома. Увидеть тени прошлого, вереницы своих предков. — Он продолжал улыбаться. Но вот его улыбка мне переставала нравится всё больше и больше. Но я не показывала вида. Дядя мужа обвёл глазами холл.
— Дядя Костя не плохо отстроил Усадьбу. Но я всё же тут кое-что поменяю. Люблю больше классицизм. Это более благородно, по-аристократически.
Что значит поменяет??? На каком основании? Или он чувствует себя здесь хозяином? Как-то Глеб мне рассказал, что семья удерживает лидерство в клане ещё и потому, что именно они живут здесь, на земле родового поместья Белозёрских. Это для них всех было чем-то сакральным. Словно сами предки, ряд за рядом оберегали тех, кто тут живёт. Недаром здесь находилась и усыпальница графской семьи, которую даже при большевиках не разрушили. Её просто никто не трогал. Почему? Непонятно. Даже ни одного разграбленного саркофага в склепе, могилы в некрополе не было. Что было удивительно. И в какой-то момент я поняла. Этот человек, с мёртвыми, именно мёртвыми глазами, а значит и души в нём не было, недаром у меня возникло ощущение, что он голем, смотрит на Усадьбу как хозяин. Словно нас тут уже нет. Страх, который я испытывала перед этим человеком резко прошёл. Из глубины души во мне стала подниматься злость. Я за время замужества, успела полюбить Усадьбу. Её основательность, её спокойную роскошь. Именно роскошь, но не кричащую и кичащуюся, а спокойную, как человек уверенный в себе. Я себя уже не мыслила отдельно от всего этого. Это всё стало чем-то родным для меня. Словно я родилась здесь и прожила всю свою жизнь. Здесь родятся мои дети, они будут жить здесь, в доме, который для них построил, возродил из пепла и обломков их прадедушка. А теперь что? Сюда придёт этот? Смотри те, как сидит по хозяйски, осматривается.
— Пётр Николаевич? Что-то я не поняла? Что значит, Вы что-то тут поменяете? Разве Вы тут принимаете решения и распоряжаетесь Усадьбой? Насколько я знаю, мой муж, как старший мужчина в семье может распоряжаться в этом доме и если надо, то он сам всё перестроит и переделает. Или Вы действуете по его указке? Я удивлена.
— Чему Вы удивлены, Аврора Валентиновна?
— Что Вы действуете по указке моего мужа. Он захотел перестроит Усадьбу? Странно. Он мне ничего об этом не говорил. Наоборот, он всем был доволен.
Я смотрела на него спокойно, вернее старалась смотреть на него спокойно. Страха я уже не чувствовала. Была злость, которая накапливалась во мне. Главное не дать ей выплеснуться.
Пётр Николаевич встал с кресла, подошёл ко мне.
— А ты я вижу оперилась, девочка? Почувствовала себя графиней? Зря. Может стоит подумать о другом?
— О чём и почему зря?
— Вы можете с Глебом уехать куда-нибудь на теплые острова, где рай. Жить там беззаботно, ради друг друга. Радоваться жизни. Купаться в волнах тёплого океана и ни о чём больше не думать.
— По первому пункту я Вас поняла, Пётр Николаевич. А что по второму?
— По какому второму?
— По тому, что я зря почувствовала себя графиней. Почему зря? Я жена графа. Природного графа, настоящего, с большой родословной, а не бутафорского клоуна со сцены, купившего себе титул за деньги. Я его жена, мало того, дети которых я рожу, будут графами и графинями. Разве не так? Особенно я хочу, чтобы было больше графов. Но и от графинь я не откажусь. И Глеб не откажется. Я в этом уверена. Так почему я не могу опериться как графиня?
— Графиня? — Он усмехнулся. — Графинями, как и княжнами рождаются. А ты кто девочка? Твой предок был крестьянином от сохи.
— А что у крестьянина от сохи не может появится здоровое и красивое потомство? Если так, то Вы ошибаетесь, Пётр Николаевич. Живой пример этого — я! Разве я некрасива?
— Красива. А вот здорова ли? Если здорова, что тогда наследника выносить не смогла?
Меня словно обожгло. Всю обожгло, потом содрало кожу. Боль, которая, казалось бы, утихла уже, взорвалась вновь. Но я только холодно улыбалась. В какой-то момент поняла, что смотрю на дядю своего мужа высокомерно. Нет, раньше я так никогда себя не вела и даже не думала, что смогу так. Но вот сейчас. Это во мне словно жило, но спало долгим сном.
— Не наследника. — Проговорила я, глядя уже сама холодным, как арктический холод взглядом. Не только у него может быть лёд в глазах. — Наследницу, девочку. Никогда не думала, Пётр Николаевич, что Вы скатитесь до такого. Это не красит Вас, как аристократа. Ударить в самую больную точку женщины, разве настоящий аристократ на это способен? Я думаю нет. А вот люмпен-пролетарий из сточной канавы, очень даже. Подумайте над этим, Пётр Николаевич. Насчёт того, чтобы отправится на тёплые острова. Мы и так ездим туда. Но мы любим и зиму, ёлку и деда Мороза со Снегурочкой! Так что, мы останемся здесь. Вы уж извините, Пётр Николаевич. Как Вам чай?