Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 6)

С одной стороны он хотел излагать строго – как в университете, но с другой стороны просто – как для офицеров. В общем-то, если его внимательно слушать и успевать записывать, трудностей в сдаче экзамена не должно было возникнуть.

Но оказалось, что я не успеваю конспектировать. Во-первых, я записывал так, что сам потом прочитать не мог. Во-вторых, я пытался одновременно понять суть излагаемого и записывать всё – не только формулы, но и сопровождающие их формулировки, которые не умел сокращать. В результате конспект был нечитабельным, а переписывать у кого-то было просто некогда.

В немецких университетах и в дореволюционном Политехнике в распоряжение студентов обычно предоставлялись литографированные конспекты лекций. О такой роскоши в насквозь идеологизированной стране нечего было и мечтать. У нас боялись пропустить крамолу даже в такой классической дисциплине как математика, содержание лекций по которой не менялось, к сожалению, десятилетиями.

А.Н. Талдыкин на лекции.

Одна из общежитских девочек со старшего курса дала мне «напрокат» конспект лекций, но предупредила, что он ей может понадобиться. Увы, к этому предупреждению я отнесся легкомысленно. Но пока я наслаждался тем, что могу следить за ходом лекций, не тратя усилий на записывание. Запомнить содержание лекций, однако, не удавалось.

Наличие конспекта, который полностью соответствовал читаемому и в этом году курсу, имело и негативные последствия. Во-первых, я имел больше времени, чем другие, конспектирующие, и иногда отвлекал их. Нередко мы сидели рядом с Таней Неусыпиной, которая была несостоявшейся свойственницей профессора (и скрывала это во время учебы, хоть и не пользовалась никакими поблажками) и, видимо, профессору мое соседство с ней не нравилось. Во-вторых, точно на тех же местах в лекциях были записаны профессорские шутки, используемые для снятия напряжения и монотонности. К сожалению, они были больше ориентированы на господ офицеров, хотя попадались и удачные. Так вот, следя за лекцией по конспекту, я даже не смеялся, а ухмылялся на момент раньше остальной аудитории, что также не нравилось профессору – он умел следить за аудиторией и ее реакцией.

Запомнился один из рассказанных «случаев из жизни». Во время войны Талдыкин принимал экзамены от поступающих в Академию связи, эвакуированную в Томск, причем не только по математике, но и по физике. Поступали два грузинских юноши. Один знал физику, но не знал русского языка, второй русский знал. Сформулируйте закон Бойля-Мариотта – просит экзаменатор.

– Слушай, как будет давление по-русски? – обращается спрашиваемый к толмачу.

– Нажим.

– А объем?

– Посуда.

– А произведение?

– Сочинение.

В результате экзаменатор услышал: «Сочинение нажима на посуду всегда один черт». Ответ зачли.

Шутки в конспекте обязательными не являлись, но наличие конспекта очень помогало благополучно сдать экзамен.

На подвиг, который ежедневно совершал студент второй группы (изотопы) Юра Гисматуллин, очень скромный мальчик из татарской деревни, я был не способен. Он каждый день, независимо от времени окончания занятий, домашних заданий и участия в культурных мероприятиях, садился в учебной комнате и переписывал начисто все лекции, попутно разбирая их и запоминая содержание – иногда далеко за полночь[9].

Я же, по Моэму, «довольствовался тем, что каждый день неукоснительно делал две вещи, которые терпеть не мог: утром (хоть и не рано) вставать и вечером (хоть и поздно) ложиться».

Занятия у нас начинались в десять – что давало возможность ленинградцам, студентам и преподавателям, добраться до института не борясь за места в трамваях. В эти часы гегемон уже трудился на ленинградских заводах, многие из которых располагались на Выборгской стороне. Через нее проходили маршруты трамваев, ехавших до института из центра не меньше часа. Рекорд «досыпания» был 9.45 – пять минут на ходу одеваясь, до трамвая, медленно проходившего «интеграл» – поворот в виде этого знака под железнодорожным мостом на станцию Кушелевка и девять минут до Политеха.

На «интеграле» нужно было вскочить на бегу на площадку трамвая, перекрываемую низкой железной решеткой, которую пассажиры, открывали не всегда охотно. Когда стали вводиться автоматические двери, впрыгивать в трамвай на ходу стало сложнее – нужно было обладать регбийными навыками.

Самой ненавидимой дисциплиной на физмехе была история КПСС. Связывалось это не в последнюю очередь с личностью доцента Потехина. Он наслаждался своей властью над студентами. Особенно не любил он физмеховцев, причем не только студентов, но и преподавателей. Во время войны служил в армейском политотделе – надзирал за редакторами дивизионных газет. Настоящих фронтовиков не жаловал.

Кандидатскую Потехин вымучил по первым декретам Советской власти в Петрограде, а докторскую, по легенде, писал о пословицах и поговорках в трудах товарища Сталина. И надо же, не успел до 1953 года.

В 1956 году она уже никуда не годилась и он начал писать (не сразу) пословицы и поговорки в речах товарища Хрущева. Диссертацию он успел сдать, но ее долго рассматривали и в 1964 году (после снятия Хрущева) завернули обратно. На его лекции я не ходил.

У некоторых, как ни странно, вызывали трудности лабораторные по физике. Мне кажется, что и зав. лабораторией Никольский и зав. кафедрой общей физики Наследов к девушкам на физмехе относились с некоторым предубеждением. Свои пять копеек внесла и возникшая, может быть и на этих лабораторных, пара: Игорь Долгинцев и Боб Синельников. Одна из первых их акций, ставшая известной, появилась на доске объявлений физмеха, висевшей в коридоре Главного здания.

«Студенткам группы 153 (физики металлов – О.Р.) Викторовой и Заславской явиться в деканат для объяснения поломки барабанного эспадрометра во время проведения лабораторных работ по физике». Девочки, имевшие в школе по физике пятерки, сильно испугались и пришли в деканат каяться, готовые по возможности возместить ущерб. Оборудование физической лаборатории имело не только научную, но и историческую ценность – оно было заказано в Швейцарии в начале века и стоило дорого. В деканате отправили девочек в лабораторию, чтобы выяснить, что именно они поломали. Заведующий лабораторией болел, и тогда стали искать по описи 1902 года барабанный эспадрометр. Не нашли. Пришел Никольский, высмеял и сотрудников и деканат, а деканат сильно обиделся на объявление. Стали искать, кто его напечатал и повесил – не нашли. Скорее всего, Игорь кому-то намекнул о возможных авторах, но непосредственных санкций не последовало. Может быть, в деканате все-таки затаили некоторую грубость (эпоха разрешенных розыгрышей осталась в двадцатых годах) и Володя Синельников уже до сессии ощутил на себе последствия.

Экскурсия в Физтех

В один из первых месяцев нашей учебы для первокурсников была организована экскурсия в Физтех. Желающим нужно было заполнить большую анкету и предоставить паспорт. Странно, что туда водили не только «физиков», но и «механиков», для которых работы там было мало, да еще их ряды были засорены, в отличие от физиков, инвалидами пятой группы.

Ввели нас через главный вход, показали актовый зал – бывшую церковь, провели по некоторым лабораториям. Наибольшее впечатление на нас произвел Семен Ефимович Бреслер. Он рассказал о науке, которую он воссоздавал в Советском Союзе – биофизике и новой – молекулярной биологии, которой он решил заниматься после встречи в Кембридже с нобелиатом Криком. Существенным элементом используемой методики являлось радиационное облучение исследуемых объектов, и он продемонстрировал нам свинцовый фартук, в котором был, объяснив, что тот, кто хочет иметь наследников, должен им пользоваться, по крайней мере, до тех пор, пока это желание не пройдет.

Девушек, насколько я помню, среди экскурсантов не было. Когда на собрании перед учебой первокурсников приветствовал А.П. Кóмар[10] (вместо изгнанного с физмеха и Физтеха А.Ф. Иоффе), одна из первокурсниц спросила, почему на его кафедру и на кафедру физики изотопов не принимают девушек. (Вопрос, почему не принимают евреев, уже не задавали). Он мог бы ответить кратко: «для того, чтобы вы смогли стать женщинами и рожать», но он сказал по сути то же, но не столь лапидарно. Тогда последовало заявление (не помню от кого, может быть от Шушкиной или Салазкиной): «Я обещаю, что замуж не выйду и детей рожать не буду». Все грохнули. Если бы Кóмар действительно был активным участником атомной эпопеи, то он бы знал, что на заводе «Б», выделявшим изотопы из облученного урана для первой атомной бомбы, стали инвалидами и погибли многие сотни девушек, выпускниц химических техникумов и институтов [Граб.01].

Забегая вперед, расскажу о традиционной встрече дипломников физических специализаций (наших знакомых-старшекурсников) и преподавателей, проводившейся за год до защиты ими диплома. Кóмар, подвыпив, поведал, что они с Давиденко вручную сдвигали плутониевые полушария первой бомбы для определения начала цепной реакции. В результате сильно облучились – он показал на свою лысину. Те, которые были «в курсе дела» добавляли, что от него в результате ушла жена – как раз к Давиденко. Рассказанная старшекурсниками история воспринималась как миф, тем более, что никто не мог поверить, что зав. кафедрой металлофизики Н.Н. Давиденков, старше Кóмара на двадцать пять лет и не отличающийся особым здоровьем, способен на такие подвиги. О существовании В.А. Давиденко, выпускника физмеха, внесшего весомый вклад в создание атомного оружия, мы понятия не имели.