Олег Рандомный – Скрипт искренности (страница 3)

Уведомление моргнуло и бесследно исчезло сэкрана. Как будто его никогда и не было. Марк застыл посреди тротуара,бессмысленно уставившись на мокрый асфальт. Впервые за весь этот безумный деньон остро осознал: он понятия не имеет, сколько ему на самом деле лет. Не поцифрам в паспорте, а по тому тяжелому, тягучему ощущению времени, скопившемусягде-то глубоко внутри. И это знание пугало куда сильнее, чем любые падающиеграфики удержания.

Глава 3. После смены

Вечером Марк поехал навстречу с друзьями. Не потому, что ему отчаянно хотелось веселья, а потому, чтоэто был единственный доступный способ проверить настройки собственнойреальности: выяснить, остался ли он ещё живым человеком или окончательнопревратился в функцию сверхтехнологичной платформы «Клиники».

Договорились, как всегда,«где-нибудь в центре». В петербургских реалиях не назначить точное место обычноозначало полчаса плутать под дождем по тёмным подворотням и заполненнымспешащими людьми мостам, обмениваясь в чате геопозицией и нервными голосовымивроде «я стою у витрины, где нарисован какой-то лев». В конце концов онистолкнулись у дверей знакомой рюмочной. Место было подчеркнуто не пафосным:липкая деревянная стойка, тусклый свет и посетители, которым было плевать наэстетику — сюда приходили не за красивыми кадрами для соцсетей, а за честнойпаузой между рабочими буднями.

— О, живой, — хмыкнулСева вместо приветствия, крепко пожимая ему руку. — Это уже неплохо. В нашебольное время оставаться живым к вечеру — это вообще навык номер один. —Слушай, я сегодня такие графики видел в офисе… — устало начал Марк,присаживаясь за шаткий, видавший виды столик.

— Даже не начинай, — тутже перебил его Сева, решительно пододвигая к нему наполненную стопку. — Мысобрались здесь именно для того, чтобы забыть, что наша жизнь — это чей-тографик.

Лера появилась минут надвадцать позже, впорхнув в бар с тем особым, одухотворенным видом человека,который физически не способен опоздать на поиски смыслов, но регулярноопаздывает на встречи с живыми людьми.

— Представляете, я толькочто с такой лекции, — с порога заявила она, скидывая влажное пальто прямо насвободный стул. — Нам рассказывали про то, как жестокая цензура в девятнадцатомвеке буквально вырезала авторов до костей.

— Подумаешь, — мрачно буркнул Илья, которыйвсегда разговаривал так, словно мысленно спорил с налоговым отчётом. — Сейчасиздатели вырезают уже читателей. Прямо до голой потребительской реакции.

Они чокнулись и выпили.Марк молча разглядывал лица друзей, пытаясь зацепиться за этот момент. Вот жеона — обычная жизнь: шумное место, искренние разговоры, взрывы случайногосмеха, перебивающие друг друга голоса. Даже накопившаяся усталость здесь ощущаласьправильно — тяжесть в плечах, тепло от бокала в ладони, лёгкая сиплость вголосе после долгих разговоров. Всё было на своих местах, без подвоха, безвторого слоя.

И всё же где-то назадворках сознания продолжало ритмично тикать что-то невидимое — не громко, непанически, просто настойчиво. Как часы в дальней комнате, которые днём почти неслышны, но в паузах между словами вдруг проступают отчётливо. Он пытался не прислушиватьсяк этому тиканью, но именно в моменты смеха оно становилось заметнее, словнонапоминало: этот вечер не бесконечен, и что-то уже ждёт за его пределами.

— Слушайте, ребят, — Маркзадумчиво покрутил в руках пустую стопку, — а вы вообще ещё отличаете, гдезаканчивается настоящее и начинается нейросеть?

Лера снисходительноусмехнулась, поправляя выбившийся локон:

— Конечно отличаю.Настоящее обычно максимально неудобное и колючее.

Сева бодро поддержал,поднимая вторую:

— Настоящее, брат, этокогда тебе утром физически плохо. Это верный знак того, что вчера было по-настоящемувесело.

Илья же посмотрел наМарка куда внимательнее, прищурив глаза за стёклами очков, в которых отражалисьогни бара:

— А ты сейчас вообще протексты спрашиваешь или про себя самого?

Марк не нашелся сответом. Ему совершенно не хотелось звучать как городской сумасшедший, теряющийсвязь с реальностью на ровном месте, поэтому он поспешно сменил тему.

— Да я просто сегодня вофисе проходил мимо отдела корректоров, — начал он издалека. — И там сидятнастоящие, живые люди. Пожилые такие. И они… — Он замялся, подбирая слова. —Короче, они меня поблагодарили за мои рукописи.

Сева громко прыснул, едване поперхнувшись наливкой:

— За что это? За авторские запятые?

— Если бы я знал, —честно признался Марк, глядя в стол.

— Они прямо так исказали: «Мы здесь работаем только из-за вас».

Лера задумчивонахмурилась:

— Слушай, может, это просто часть ихкорпоративной культуры? Ну, знаешь, такой хитрый HR-инструмент, чтобы ты, как автор, чувствовал себянезаменимым героем индустрии. Типа мотивацию выкручивают в максимум.

Марк полез во внутреннийкарман куртки и ответил тихо, почти будничным тоном:

— Ну тогда у них это напотоке, мне еще сегодня выдали служебный пластик, не соответствующий моей ролив компании. Чтобы повысить мою самооценку, что-ли?

Он достал карту доступа и бросил её на липкийстол. Крупные буквы на глянце гласили: «УРОВЕНЬ: АДМИН».

Сева уважительноприсвистнул, наклонившись над столом так низко, что едва не коснулся пластиканосом:

— Ничего себе! Начинающийавтор вдруг становится админом в топовом IT-издательстве. Ты что, по ночам им сервераперезагружаешь или за линукс шаришь?

— Это просто ошибкасистемы, — попытался отмахнуться Марк, но Лера посмотрела на него тем самымпронизывающим взглядом, которым обычно смотрят на человека, случайно влезшего вчужую и очень опасную историю.

— Марк… а ты вообще точнопомнишь, на какую именно должность ты туда устраивался? Там не секта часом?

Он открыл рот, чтобыответить, но с ужасом осознал, что на месте этого воспоминания зияетабсолютная, стерильная пустота. Гладкая, аккуратно вырезанная дыра — словноплохой абзац, безжалостно удалённый всесильным редактором. Марк ужеприготовился отшутиться, как вдруг телефон в кармане мелко завибрировал, спасаяего от позорного молчания.

Сообщение было от Майи:«У меня завтра интервью в акселераторе. Мне жутко страшно и совсем не хочетсятуда идти, но там обещают реальные деньги». Прочитав эти строки, Марк внезапнопочувствовал, как внутри вскипает глухая, тяжелая злость. Не на Майю, конечно,а на весь этот безумный мир, где понятия «жутко страшно» и «реальные деньги»спокойно соседствуют в одном предложении, и все вокруг принимают это какдолжное.

— Пойдёмте пройдёмся, —резко сказал он, поднимаясь и задвигая стул. — Куда-нибудь к воде. Мне срочнонужно проветриться.

Они вышли из душного барав пронзительный холод вечера, срезали путь через гулкие дворы-колодцы идвинулись вдоль Фонтанки. Город казался вымытым и пугающе честным, словно послетяжелого разговора, когда все лишние слова наконец исчерпаны и осталась одналишь голая суть.

Они неспешно шли вдольчугунных узоров набережной, и вдруг в самой глубине сознания Марка, сквозьплеск воды, мелькнула чёткая, холодная и абсолютно чужая мысль — словновсплывающее уведомление в интерфейсе: «Не сопротивляйся. Так будет лучше».

Марк резко остановился,как вкопанный, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Что случилось? —обернулся Сева, заметив заминку.

— Ничего, — Марк мотнулголовой, отгоняя наваждение. — Просто… показалось.

Они двинулись дальше. Надканалом мягко рассеивался жёлтый свет фонарей, а вода внизу казалась густой ибеспросветно чёрной — в точности как пустой экран монитора, замерший вбесконечном ожидании нового, ещё не одобренного текста.

Глава 4. Майя

Репетиционная в центре«Васьки» пахла нагретым железом микрофонов, мокрой одеждой на вешалках и старымдеревом — густой, честный запах места, знающего живые голоса и теплочеловеческих рук. Здесь не было фальшивого блеска инста-роликов — всё былопо-настоящему обжитым и слегка побитым временем: от сколов на паркете допотёртых микрофонных стоек. Майя арендовала этот угол по средам для своегоклуба современной поэзии, который, вопреки всему, жил и дышал. Сарафанное радиоисправно собирало единомышленников: от совсем «зелёной» молодёжи в безразмерныххуди до благородных стариков — тихих, как седая осень.

Майя стояла на маленькойсцене — вернее, просто в углу комнаты, где установили стойку и два прожектора,чтобы придать происходящему хоть какую-то значимость. В рваных джинсах ипростой чёрной футболке, с волосами, собранными наспех, она выглядела вызывающенастоящей. Майя держала микрофон так крепко, будто не просто говорила в него, авела напряженный спор.

— Ещё раз. Давайтепорассуждаем вместе. У кого есть что добавить по теме? — обратилась она кслушателям, и её голос прозвучал надтреснуто, но уверенно. — Только чур без«красиво». Мы же не в клинике.

— В какой? — спросил парень из первого ряда.

— В литературной, — отрезала Майя. — Там, где тебе отрежут всё живое,чтобы было «удобно слушать». Мы здесь вроде как подполье. Делаем что хотим.Ребята, смелее.

В этот момент оназаметила Марка и на секунду улыбнулась — это не было дежурным приветствием,скорее немым признанием: «ты здесь, значит, я не одна». Марк, по своемуобыкновению, сел ближе к выходу. Это была не скромность, а старый аварийныйплан: если станет совсем некомфортно, всегда можно исчезнуть незамеченным.После утренней встречи в офисе он физически не выносил ощущения толпы. В«Аквариуме» люди не напрягали количеством, но там было нечто худшее: живаямасса, окончательно автоматизированная и превращённая в безликий трафик.