Олег Приходько – Запретная зона (страница 44)
Очередь подошла через час. В просторном кабинете с широким окном, выходящим на шоссе, посетителей принимали двое сотрудников. Женька вошел, поздоровался и сел на освободившееся перед правым столом место.
— Я вас слушаю, — молодой человек в белой рубашке и узком черном галстуке внимательно смотрел на посетителя.
— Мне сказали в райисполкоме, что ваш фонд предоставил квартиру моему дяде Изгорскому Юрию Израилевичу, по адресу Мартеновская, 14а. Он умер три дня назад.
— Что же вы хотите от нас?
— Покойная мама рассказывала мне о том, что ее двоюродный брат пропал. И вот я разыскал его буквально за день до смерти.
Молодой человек набрал на компьютере фамилию и адрес разыскиваемого, посмотрел на экран. Губы его чуть тронула ироничная усмешка.
— Я слушаю вас, слушаю, — откинулся он на спинку вертящегося кресла и, скрестив на груди руки, уставился на Женьку.
— Завтра состоятся похороны. Так получилось, что этим придется заниматься мне — я единственный родственник. Как выяснилось, в доме на Мартеновской его окружали совсем чужие люди, он жил там недолго. Но ведь где-то жил до этого? Возможно, у него остались вдова, дети? Знакомые, наконец?.. Вот я и хотел узнать, где он был раньше, как попал в отселенческую квартиру…
Чиновник покосился на компьютер, надул щеки и, шумно выпустив воздух, побарабанил пальцами по столу.
— Ваши документы, пожалуйста.
— Мои?
— Ваши. Паспорт, удостоверение личности.
Женька предъявил паспорт. Молодой человек полистал его, посмотрел прописку и, заложив данные в компьютер, вернул владельцу.
— Боюсь, вы неправильно меня поняли. Я не пришел просить у вас…
— Я вас правильно понял, — заверил молодой человек. — Очевидно, произошло досадное недоразумение. В ходатайстве Министерства соцобеспечения, на основании которого вашему двоюродному дяде была предоставлена жилая площадь в доме отселенческого фонда, сказано, что ни близких, ни дальних родственников у господина Изгорского нет.
— Я же говорил, что разыскал его недавно. Да и какое это имеет значение?
— Как это — какое? Вы же собираетесь разыскивать вдову и своих двоюродных братьев?
— А бывшие знакомые? Я только хочу узнать, где он жил все время?
— Знакомых у него, надо полагать, было хоть отбавляй, — спокойно сказал чиновник, не сводя с Женьки любопытствующего взгляда. — Среди них Иосиф Виссарионович Сталин, Лаврентий Павлович Берия, не исключено, что и Леонид Ильич Брежнев…
Женька проглотил слюну и заерзал на стуле.
— Дело в том, что в мае 1993 года Юрий Израилевич был выписан из Психиатрической больницы имени Кащенко, где находился в течение семи лет. Так уж случилось, что дом, в котором он проживал до этого, был снесен. Если у вас ко мне нет других вопросов — пригласите, пожалуйста, следующего посетителя.
— Есть, — встал Женька. — Мой-то паспорт вам зачем понадобился?
— Во-первых, мы не даем подобных сведений кому попало. Во-вторых, должны же мы знать источник сведений о смерти клиента? Для нас это означает, что освободилась жилая площадь, принадлежащая фонду. Вы же видели, сколько желающих занять ее. Отчего, простите, умер ваш дядюшка?
Женька спрятал паспорт в карман, аккуратно придвинул стул.
— От культа личности, — сказал он скорбно и, выйдя за дверь, крикнул: — Следующий!
Молодой человек снял телефонную трубку, набрал трехзначный номер.
— Подождите, пожалуйста, минуту, — попросил он вошедшую на смену Женьке посетительницу и, отвернувшись к окну, негромко сказал: — Только что интересовались Изгорским, вы просили сообщить… Назвался двоюродным племянником, — он посмотрел на компьютер. — Столетник Евгений Викторович, 1963 года рождения, русский, проживает по адресу. Москва, улица Первомайская…
В регистратуре главной психбольницы России, известной под названием Канатчиковой дачи, сведений об Изгорском либо не оказалось, либо их не захотели дать. В поисках информации Женька покрутился возле персонала, поспрашивал, где можно найти концы «попавшего сюда по недоразумению дяди».
— По недоразумению, говоришь? — спросил санитар подкатившей к парадному «чумовозки». — Так он у тебя, что, здоров?
— Да, кажется.
— Тогда ищи его в морге. Здесь здоровых не держат, — хмурый небритый тип в грязном халате панибратски похлопал Женьку по плечу. Потом остановился, попросил сигарету. Оторвав фильтр и брезгливо отшвырнув его в лужу, посоветовал: — Попробуй узнать в тридцать девятом. Правда, за эти годы здоровых оттуда уже поубирали, но если тихий был, то могли и придержать. Вон дверь справа, вишь?.. Иди прямо к главному врачу, не ошибесси. А найдешь — мне бутылку поставишь. Меня Егором звать, я в пятом отделении для буйных.
Заместитель заведующего тридцать девятым отделением Лариса Андреевна Братеева была Женькиной ровесницей. Выслушав его просьбу о справке для фонда, предоставившего жилище Изгорскому, а теперь заявившего, что оснований для проживания у него нет, она пригласила его в кабинет. Какой-то отрезок пути шли по нескончаемо длинному, широкому коридору, по которому прохаживались больные, дежурные, отворяя двери палат, вежливо приглашали всех к завтраку. За больными наблюдали дюжие санитары.
— Послушайте, голубушка, — остановил Братееву пожилой человек в очках со шнурком вместо одной дужки, — ведь вы же умный человек. Объясните им, что я — доллар, в этом мое достоинство и смысл жизни. Меня нельзя менять на рубли! Это невыгодно для России!
— Успокоитесь, — участливо посмотрела она на пациента, — ну, конечно, вы доллар, никто здесь в этом не сомневается и не допустит, чтобы вас разменяли.
— Спасибо, спасибо вам! — доллар взял ее руку и поцеловал. — Я всегда считал вас экономически грамотным человеком.
Братеева отворила перед Женькой дверь, и он оказался в чистом, по-женски ухоженном кабинете с поздними цветами в вазе на подоконнике и компьютером на столе.
— Много у вас больных? — спросил Женька, чтобы завязать разговор.
— Больных? — Лариса Андреевна посмотрела на него умными серыми глазами. — Нет, больных не много. А вы можете дать определение душевного здоровья?
— А как же этот… Доллар, например?
— Доллар — главный бухгалтер одного очень солидного концерна, в который входят казино, игорные дома, целый ряд посреднических фирм. Видимо, он решил здесь временно отдохнуть, а заодно и укрыться от кредиторов.
— Что, все так?
— Достаточно таких. Тех, кто не хочет служить в армии, работать, кто пытается покончить жизнь самоубийством. Мы за ними наблюдаем, обследуем, лечим. Сегодня ночью в сороковом женском отделении женщина проглотила упаковку барбамила — еле откачали. У нас считается, что таким нужна помощь. В некоторых западных странах считают, что твоя жизнь — это твое личное дело. Вы, например, как считаете? — она достала из сейфа дискету, пробежала пальцами по клавишам компьютера.
— Здесь важно то, как считает общество. Не думаю, что оно захочет уберечь меня от самоубийства.
Но она, казалось, уже не слышала ответа. Найдя данные на Изгорского, принялась внимательно изучать экран.
— Не помню его, — сказала она негромко, — он был выписан весной, а я пришла сюда перед Новым годом. Вот его история болезни… Нашли на Савеловском вокзале, диагноз — амнезия…
— Что это такое? — подсел к ней Женька.
— Нарушение памяти. Больной утрачивает способность сохранять и воспроизводить приобретенные ранее знания… В кармане найден паспорт на имя Изгорского Юрия Израилевича. Далее следуют паспортные данные, адрес… Сретенская улица, дом… Ага, вот и заключение… На вопросы не отвечал… ориентировка из милиции: «Изгорский Юрий Израилевич, 1930 года рождения, одинокий, без вести пропавший, находится в розыске с июля 1986 года, к нам поступил в сентябре… жильцы дома на Сретенской выселены в связи с реставрацией. Диагноз — фиксационная амнезия, в 1989 году — ретроградная… инвалид 1-й группы, проходил периодическое стационарное лечение… Видите?.. Выписан на основании заключения ВТЭК… назначен курс амбулаторного лечения… Да нет уж, все правильно, справочку мы вам такую обязательно выдадим, хотя я думаю, что стоит обратиться в РЭУ и архитектурное управление, пусть подтвердят, что тогда-то и тогда-то дом такой-то на Сретенской был поставлен на капремонт. И предоставить в этом случае жилплощадь из резервного фонда они были обязаны.
— А что, эта амнезия как-то лечится? — спросил Женька.
— А как себя чувствует ваш дядя сейчас?
— Спасибо, хорошо, — заверил Женька. — Ни на что не жалуется.
— Ну, вот видите…
Выйдя во двор, он посмотрел на окна второго этажа — и небьющимися стеклами и наглухо заколоченными, затянутыми занавесками рамами.
вспомнил Женька Высоцкого и невесело усмехнулся. Визит в Психиатрическую больницу им. П. П. Кащенко ставил крест на Изгорском, след его терялся в вакууме исчезнувшей памяти.
Витюша Феоктистов был из тех, кто по жизни не катится легко, а шагает по ней уверенной поступью. Бог, в которого он не верил, несмотря на золотой крест поверх «вранглеровской» рубахи, был к нему благосклонен: не обделил практическим умом, не забил голову ненужными мыслями о хлебе насущном, да и внешность дал такую, которая позволяла проходить сквозь преграды дамского неверия без оглядки. Тьфу, тьфу, тьфу! — пока у Витюши было все «хоккей»: «папахен» занимал пост в каком-то из отделов Совмина (в каком точно, Витюша не знал и не интересовался), и ему сам Бог велел заботиться о сыне, что он временами и делал. В Витюшины же обязанности входило: а)