Олег Приходько – Горсть патронов и немного везения (страница 77)

…Отец!.. Кобель, алкаш! Все вы, мужики, одним миром мазаны, бить вас, козлов!.. Мать, наверно, его любила, страдала через него и тоже пить начала. Кассиршей была, чего-то там протратила, ее турнули с работы, ну и началось. Сперва на базаре торговала, пьяная домой приходила что ни вечер, потом замуж за кого-то собралась, да того прирезали в кабаке, а может, брехала — не знаю. Когда бабка померла, отняли у мамаши ее материнские права и определили меня в детдом — что-то среднее между колонией и интернатом. Так эта мамаша, думаешь, ко мне хоть один раз пришла?.. Хоть конфетку какую в Новый год… А! Не хочу я о ней вспоминать. Живая или не живая, мне ее не жалко. Сперва мне в этом детдоме нравилось, только продолжалось мое «счастье» недолго. Счастье — оно ведь всегда относительное понятие, не так, что ль?.. По сравнению с конурой, где мы жили с матерью и бабкой — на самой окраине Семилук под Воронежем, — оно, конечно, ничего. Кушать давали регулярно, по Воронежу на экскурсии катали, кино показывали, елки там всякие под Новый год… Только дом-то все равно казенный, и все равно все чужие, и воспитатели — по настроению: захочет — приласкает, а захочет — в чулан запрет. Я один раз в окошко со второго этажа выпрыгнула, хотела на станцию бежать и уехать к е… матери, куда поезд повезет. Поймали. Жрать не давали три дня, уколы кололи. Витамины с глюкозой заместо жрачки. Второй раз до того довели, что я четверых избила в кровь, одну подружку даже в больницу положили. Сама не знаю, откуда силы взялись, прорвало будто. Ох и месила я их всех, ох и гоняла дужкой от кровати. Были у нас такие кровати с сеткой железной и никелированными дужками… А отчего доводили-то? Об этом и речь… Если бы не оно, так и мать бы от меня, может, не отказалась, и всего бы не случилось… Страшная я была, понял, Решетников? Рожа у меня была, как у карлы, нос картошкой, брови — как у Брежнева, подбородок — как у боксера. Вот и измывались, будто я виновата, что мать с этим… меня по пьянке заделали. Не то чтобы патология или уродство — этого не скажу, но некрасивая до смерти. Так и прозвали — Рожей… Фотографироваться боялась. Теперь бы тебе показать — не поверил бы, только фотокарточки ни одной не осталось. Все я понаходила и поуничтожала, и групповые тоже — там, где мы с классом на экскурсиях, в лесу, за партами. Через это не один скандал был с учителями. Они кричали, что остальные не виноваты, что у меня такая рожа. Никто не сказал, что дело не во внешности, никто даже Мусей не назвал. И мать не называла, только бабка. Полное мое имя в той жизни — другой, теперь уже прошлой — Кулакова Мария Ивановна. Безымяновна, точнее… Ладно, Решетников. Раз пошла такая пьянка — у меня выбора нет, я тебе все расскажу, потому что сама теперь свою судьбу могу только оборвать, а решить — никак. Запуталась я. Так что ты послушай и не перебивай. Тебе первому рассказываю, вижу, мужик ты… ничего, положительный… Хотя и все вы, конечно, козлы… В общем, после той драки… а получилась она как раз из-за того, что я с доски групповую фотку сорвала… после той драки все со мной перестали разговаривать. Бойкот объявили. Что это такое в четырнадцать или тринадцать… нет, правильно, четырнадцать, я с семьдесят третьего, двадцать второго июня родилась, в день начала войны. Как нарочно, будто для войны родилась… Ну ладно. После драки той, значит, перестали со мной разговаривать, и цепляться тоже перестали — боялись. А мне это понравилось, понимаешь? Мне от этого радость была, от того, что меня боятся. Я себя сильной почувствовала, значительной, что ли… Больше-то ничего не было — и в перспективе тоже. У девчонок к тому времени уже и любовь была, а у меня не было, хотя чувствовала я все так же, как они, и тоже хотела, чтобы кто-нибудь мне конфеты дарил и говорил какие-нибудь хорошие слова. Очень рано я поняла, что ничего мне в жизни не светит. А если и светит что, так материна судьба. Разве пересплю с кем по пьянке, рожу такую же уродину. А тут — боятся! Как раз так получилось, что у нас женское дзюдо организовал один новый учитель. Ну, я туда записалась, качаться стала, как не в себе, груши боксерские кулаками месить. Ни о какой спортивной карьере не думала, конечно, — так, понимала, что ничего другого судьба мне не подарит. На тренировках пару девок покалечила, а на соревнованиях и вовсе нечего говорить — била носы, ломала кости. У нас ведь как: победителей не судят, а о побежденных никто не вспоминает. Я понимала, что если кому-нибудь проиграю — рухнет последний мой душевный оплот, последняя надежда выжить в том злом мире, в котором я тогда жила… А в общем, и сейчас живу в таком, только под другой оберткой. Постепенно признали меня. Стала чемпионкой детдома, района — среди школьников, потом среди юниоров. Смешанные соревнования не приняты, но у меня сомнения не было: поставь меня в мужскую команду, я и там бы чемпионкой была. «Манька Рожа — чемпионка!», «Рожа Ниночке Налимовой опять нос разбила!», «Рожа Валечке кость сломала!»… Все равно они, побитые мною, оставались Ниночками и Валечками, а я — Рожей, Манькой Рожей. Меня это только злило, только подхлестывало. Зверела. И реакция, и гибкость, и сила — как у дикой кошки. Девки в паре со мной на тренировках становиться не хотели, я их одним видом, одной своей решительностью, злобным блеском в глазах на лопатки укладывала. И кайфовала от этого, и жила своим физическим превосходством. Потом кончился десятый класс, я уже в сборной по городу была. Один раз нас в Москву повезли на соревнования регионов Подмосковья. Я там в полуфинале сопернице — она на пять кило тяжелее была — все внутренности отбила, так ее к ковру припечатала, а в финале мастеру спорта Романовой ногу сломала болевым приемом. Она сдавалась, стучала по ковру, кричала, и судья кричал, да я не слышала — в раж вошла. Меня за это дисквалифицировали. И тут подходит Дмитрий Басилов со своей женой Ангелиной Антоновой… Из «новых русских». В прошлом сами спортсмены, связи имели и деньги. Большие деньги, которые позволили им собрать в частном спортзале лучших бойчих-кулачниц со всей России. Всякие среди них были — кто карате занимался, кто боевым самбо, многие просто оторвы — диск метали или в женский футбол.

А что объединяло, так это неудачные судьбы наподобие моей. Все незамужние, все спортсменками не стали по разным причинам. А кто-то и просто все бросил и купился. Большие деньги предлагали Басиловы за кетч. Арендовали квартиры тем, кто с ними контракт заключил, платили по пятьсот баксов ежемесячно и по две тыщи за победу. Выступали мы на тотализаторах, там вообще деньги текли рекой. Басиловы, конечно, львиную долю забирали себе — до семидесяти пяти процентов, а кто пытался отспорить или проявлял недовольство, того убирали — только их и видели! Тренировали нас хорошие мастера. Японец даже был с шестым даном по киокушинкай-карате, самбисты, рукопашники из спецслужб; а еще были режиссеры всех этих программ, там половина приемов постановочных была, мне это не нравилось. Все, конечно, сам понимаешь, расписано — под кого лечь, а кого ухайдакать, только мне эти игры были не по душе, мне крови хотелось, я получала кайф от настоящих поединков. Скажу честно, тот, кто на меня ставил на тотализаторах, — ни разу не проиграл. Басиловы часто были недовольны, грозились меня вышвырнуть. Я понимала, что деваться некуда, — кетч это кетч, там зрелище важнее. Но ничего с собой поделать не могла: как дойдет до финала — обязательно зверею, из-под контроля выхожу, все их планы ломаю… Однажды подошел ко мне один немец. Улыбался, на ломаном русском в команду к себе приглашал, контракт совал на пятьдесят тысяч в год. Сам такой вежливый, в обходительного играет, а смотрю — отворачивается, чтобы, значит, в каменную, землистого цвета, с носом-бульбой и шрамами рожу не смотреть. Аж воротит его!.. Я накануне с Басиловыми поругалась крепко. Была у них любимица — Тамарой Ежовой звали. Они ей почему-то платили больше, чем мне. За подхалимаж, что ли… В общем, ставку на нее делали, и она слушалась, ложилась под кого скажут, Тамара из акробаток бывших была, удар не поставлен, приемы ограничены десятком эффектных бросков, в поединках ничего собой не представляет, если они серьезные, конечно, а не постановочные. Но это-то как раз и требовалось. Кетч. Бои без правил. Это так нужно понимать — без правил, только правила там были — ого-гo! В общем, на тренировке я этой Тамаре сухожилие порвала, а завтра — представление во Дворце тяжелой атлетики в Измайлове. Ну и разразился скандал. Все на меня ополчились — и девки, и Басилов, и Ангелина кричать стала: «Рожа! Рожа!.. Хватит злобу свою на подругах вымещать! Они не виноваты, что у тебя такая рожа!..» В общем, старая песенка, я такую в детдоме слышала. Они, Басиловы, все рассчитали точно — никуда я от них не денусь, потому что некуда. Понимаешь, Решетников… У меня около пяти тысяч баксов скопилось тогда. А деваться все равно некуда, и тратить не на что. Не понимаешь. Где тебе понять-то, что тебе двадцать лет, у тебя пять тысяч баксов, а тратить их не на что?! Москва, кабаки, театры вокруг… А!.. Ладно, думаю, соглашусь — все какая-то другая жизнь, Рожей никто называть не будет и свободы больше. Не знаю, если бы не ежедневные тренировки и выступления, я бы, наверно, спилась… В общем, простилась с Басиловыми и уехала с этим Иоганном Найбутом во Франкфурт-на-Майне. Долго рассказывать нечего. Прервала я контракт через восемь месяцев — сбежала. Если у Басиловых был театр, так уж там и подавно. Там о том, чтобы нарушить тактику поединка, и речь не шла — как из-под контроля вышла, так сразу на тысячу долларей в минусе. Сегодня бью Хельгу, а завтра ложусь под Марту, которая этой Хельге в подметки не годится. Двенадцать тысяч из контракта на штрафы улетело — в пользу клуба кетча «Висмут», так он назывался. Смотрю — купили, гниды! Купили по дешевке. Ихние девки раз в пять, а то и в десять больше получают, живут на квартирах, а я в привокзальном отеле «Кинг Георг» в тесном номерочке вроде этого… в одном коридоре с турками да арабами… Дискриминация налицо. «Русское чудо» — так меня представляли. Можешь меня понять, Решетников?.. Выхожу на поединок в «железном» костюме, знаю, что могу соперницу пополам сломать, меня шпрехшталмейстер как «русское чудо» выставляет, передо мной хрупкая белокурая Гретхен, а я по условиям должна ей уступить. Мораль, значит, такая: даром что русские страшно выглядят, на самом-то деле это у них рожи такие, только с виду грозные — вот, глядите, мол, как наша Гретхен их уделывает!.. Кетч. Бои по правилам тех, кто платит. Гретхен уносят на руках, бросают ей кошельки под ноги, а мне вслед свистят, улюлюкают. Так было в «Висмуте», так во Франции, так в Берне. Я с этим «Висмутом» вдосталь накаталась, половине Европы продемонстрировала, что такое «русское чудо». Может, это они из-за меня перестали Россию бояться, а?.. Вернулась с нашими торговыми моряками через Гамбург, оттуда с соревнований удрала. При мне две тыщи всего за восемь месяцев, остальное на счете этого Ганса осталось. Мне было плевать на деньги. С такой-то рожей… Немецкий за это время неплохо выучила — куда деваться-то, все вокруг по-немецки говорят, никакой скидки не делают. Ну, вернулась. Приоделась, примарафетилась. В кабак один раз пошла. Так за мой столик даже никто не сел. Сижу в кабаке, заказала всякие там блюда, а кусок в горло не лезет — сижу и плачу. Потом Тамарке Ежовой, любимице басиловской, позвонила. Она девка ничего оказалась, зла не помнила. Басиловы укатили куда-то за кордон, клуб «Кетч» продали, там уже был другой «новый», такую деятельность развернул! Состав поменялся, тренеры и постановщики «дуэляней» все из-за границы, ставки другие. Я пошла. Рассказала этому Любарскому Эдуарду Яковлевичу, что почем. Взял он меня, полторы тыщи в месяц положил, с оплатой квартиры. Два года я в его клубе отбарабанила. Все то же самое, Решетников, все то же самое. Потому что баба все-таки предназначена для другого, не для боев по чужим правилам, вообще не для боев, согласен?.. Побеждала я, как раньше, и как раньше, подруг не завела. Знаешь, есть такой бабий закон, что ли — каждая не очень симпатичная заводит подругу еще менее симпатичную, чтоб, значит, на ее фоне лучше выглядеть. Так со мной даже для этого никто дружбы не заводил… Может, потому что неуживчивая была, как только подойдет кто — у меня внутри все сжимается, кипит, так и жду подвоха, так и жду, что сейчас скажут: «Как дела, Манька Рожа?..»