Олег Приходько – Горсть патронов и немного везения (страница 76)

Массовое веселье, вспыхнувшее по приказу, скоро стало затухать — все уже напились, сам Ямковецкий был пьян, пьян от упоения властью надо мной, связанным, голодным, избитым, но не сломленным. Последнее обстоятельство постепенно приводило его в бешенство, я чувствовал, что он нервничает, спеша насладиться сомнительным триумфом.

У двери, скрестив на груди волосатые руки, верзила охранник жевал жвачку. Ничего другого ему не полагалось по штату, но я его не жалел: ему достанутся объедки со стола, и он будет счастлив.

— Ты должен мне сказать спасибо, что я держу тебя связанным, — снизошел Ямковецкий до пояснения своей позиции. Он взял стул, повернул его спинкой ко мне и уселся верхом, что было не очень вежливо по отношению к присутствующим, но, подозреваю, у, нас с ним были о вежливости разные представления. — Знаешь, почему?

Я терпеливо молчал. Вообще до того, как поймешь все до конца, лучше молчать — это я давно заметил, еще в школе.

Он неторопливо раскурил толстую сигару (видимо, из лагерных запасов), пустил мне в лицо струю дыма, не зная того, что дым отбивает аппетит, чем принес мне существенное облегчение.

— Потому что если я прикажу развязать тебя, ты обожрешься и подохнешь, понял?

Сигарный дым пахнет пылью.

— Понял, — ответил я. — Спасибо.

Все тоже достали сигареты и закурили. Несмотря на кондиционер, каюта наполнилась дымом, стол и сидевших за ним троглодитов затянуло сизой пеленой. Если бы еще кто-нибудь включил музыку и она поглотила пьяные голоса, было бы ощущение, что мы остались с Ямковецким один на один.

— Я сделаю это, Столетник, — продолжал мой визави, — если ты через две минуты не скажешь мне, где вы с Майвиным прячете мою дочь. Еще одна инъекция меллапантина, и ты лопнешь от обжорства, подавишься! Захлебнешься вином или собственной блевотиной!

Такая бесславная перспектива меня не устраивала.

— Не нужно меня отвязывать, — жалобно попросил я. — Ваша дочь находится под охраной службы безопасности Майвина на Сиреневом бульваре…

Номер дома и квартиры я назвать не успел: Ямковецкий сбил меня хорошо поставленным на зоне ударом и, отшвырнув стул, стал яростно пинать ногами:

— Врешь!.. Врешь!.. Врешь, коз-зел!.. (Все повскакивали, на помощь мне или ему — этого я не понял — подбежали охранники, у него началась истерика.) Где Илона?! Ну?! Говори!.. говори!.. Поднимите его! Быстро!!!

Лучше бы меня все-таки развязали, я бы поел — авось бы не подавился.

Меня подняли. Все плыло перед глазами, я почти ничего не мог разобрать в этой многоголосице, слышал только тяжелое, горячее дыхание туберкулезника и вонь: табачного дыма, отварной белуги, салата из артишоков, казахского паштета, птичьего студня и сухого красного вина «Оксамит Украины».

— Мне не нужна шавка, которую вы подставляете! Понял?.. Я на эту приманку не клюну! Где Илона?! Говори, падла, или я тебя убью!..

Наверно, у него меллапантина больше не было, иначе зачем бы он тратил такое количество килокалорий? Но когда сквозь туман и плотную пелену насыщенного запахами воздуха до меня дошел смысл его слов, я за себя порадовался: кажется, моя догадка оказалась пророческой!

2

Решетников отвык от комфорта и от денег, все еще не мог взять в толк, что в его жизни начинается новая полоса, не ощущал тяжести полученной авансом тысячи самых настоящих долларов, так что куда ехать дальше или где отсидеться, покуда объявится Столетник, сразу не сообразил, долго кружил по Лосиному острову, слушая рыдания загадочной особы, самоуничижительно назвавшейся «рожей». Потом он вдруг вспомнил, что у него есть деньги и что существует множество гостиниц в Москве и окрестностях. У него были права Зиновия Кондратьева — на крайний случай, у нее — вообще никаких документов, так что пришлось остановить выбор на заштатном частном мотеле «Фата-Моргана» в глубине природного парка неподалеку от Яузы.

Деньги обладают волшебным свойством открывать любые двери. Номер для «нового русского» с «подружкой» обошелся в полторы сотни, еще полтинник заменил отсутствующий паспорт.

Мотель был оборудован в административном здании, брошенном каким-то разорившимся шинным заводиком и перестроенном предприимчивыми людьми. Все это Решетников осторожно выведал у хозяина, опасаясь, как бы заброшенный двухэтажный домик не оказался под юрисдикцией майвинской «Земли». По словам хозяина выходило, что заведение имеет положительное сальдо — возможно, за счет таких же залетных, нелегально оформленных постояльцев, а возможно, оно изначально задумывалось как загородный бордель.

То, что называлось «номером», было крохотной комнатенкой, оклеенной дешевыми обоями; посередине стояла полутораспальная кровать, у окна — журнальный столик с традиционным графином, еще была лампочка под матерчатым абажуром, а главное — телефон.

Решетников заперся на ключ, сбросил куртку с чужого плеча и позвонил Столетнику, но тот по-прежнему не отвечал.

Илона плелась за ним сомнамбулой и казалась безразличной ко всему, что происходит с нею сейчас и что произойдет потом. Серые, словно покрытые пылью щеки ее ввалились, глаза блестели нездоровым блеском; кроме всего прочего, она не успела обуться, а узкие брюки не закрывали ее босых ног с крашеными ногтями. Кто знает, что подумал о них хозяин заведения «Фата-Моргана», но деньги имеют и другое волшебное свойство: по мере увеличения количества терять запах.

Еще была тесная маленькая душевая, чистая и хорошо оборудованная. Пока Решетников названивал, Илона вошла туда, пустила воду. Он потребовал не запираться — не натворила бы глупостей в таком состоянии.

Минут через десять она вышла, все еще подавленная, но умытая; осторожно ступая на пятки, чтобы не замарать босых ног, дошла до кровати и забралась на нее с ногами. Викентий оставил на время тщетные попытки дозвониться, развалился в кресле, чувствуя, что вот-вот уснет.

— Сдашь меня ментам? — неожиданно спросила она, не поднимая глаз.

— Уже не сдал, — ответил он.

— Зачем я тебе?

— Для интерьера, — он обратил внимание на жилистую шею под воротником растянутого свитера из норвежской шерсти, на грубоватые руки и плотные мозолистые образования на ступнях. Вспомнил, как она расправлялась с узкоглазым. — Ты что, карате занималась? — спросил без особого интереса.

— Кетчем.

— Это что за хреновина такая?

— Бои без правил. Дай мне сигарету.

Он дал ей «Приму», закурил сам

— Ты Решетников? — помолчав, спросила она.

— Решетников.

— А Кондратьев кто?

— Тоже я. Откуда тебе про Решетникова известно?

— Слышала, как Майвин по телефону разорялся.

Они молча докурили. Решетников безуспешно позвонил еще раз.

— Почему ты от него сбежала? — спросил он, когда пауза слишком затянулась.

В комнату неожиданно постучали. Решетников набросил куртку, чтобы скрыть пистолет, отворил. На пороге стояла полная женщина в черном платье с фартучком, какие носят официантки в поездных ресторанах.

— Вы просили крепкий чай? — спросила она.

— Я просил, — он забрал с подноса чашки с густым, почти черным дымящимся чаем. — Спасибо.

Она ушла. Решетников поставил одну чашку перед Илоной на тумбочку, другую — на журнальный столик и вернулся в кресло.

— Тебя удерживали там насильно? — продолжил, отхлебнув сдобренного какими-то травами чаю.

— В последнее время, — ответила она неохотно.

— А раньше? Сколько ты жила с ним?

Она вдруг фыркнула, мотнула головой:

— Да не жила я с ним! Вообще ни с кем не жила! Чего ты привязался, кто ты вообще такой?

— Решетников, — ответил он. — А ты?

Она допила чай мелкими глотками, держа при этом чашку в ладонях, будто хотела согреть руки. Допила до последнего глотка, отставила чашку на тумбочку и, поджав под себя ноги, натянула на плечи большое ворсистое покрывало.

— Долго рассказывать, — произнесла, погрузившись в какие-то свои мысли.

Решетников глянул на все еще стоявшие часы:

— Какая разница? Все равно нам некуда идти, пока не ответит Столетник.

Она посмотрела на него с нескрываемым любопытством:

— Ты что, знаешь его?

— Знаю.

— И где он?

— Разыскивает твоего папашу по поручению клиента.

Решетников еще раз набрал номер, послушал гудки. Теперь делать ничего не оставалось, только набирать номер и ждать, пока гудки кончатся.

— Мой папаша — горький пьяница, — заговорила Илона. — Может быть, он еще живет, может, пить бросил — не знаю. Я его вообще никогда не знала и видела только один раз, да и то когда мне было три года…

Решетников снова закурил, откинулся в кресле и стал слушать. Вначале ему все еще хотелось спать, а потом — нет: хороший чай отогнал сон, а может, и не чай вовсе, а

НЕВЕРОЯТНАЯ ИСТОРИЯ, РАССКАЗАННАЯ МАРУСЕЙ КУЛАКОВОЙ ПО ПРОЗВИЩУ РОЖА.