Олег Приходько – Горсть патронов и немного везения (страница 70)
Все познается в сравнении. Руки у сыскарей, чекистов, милиционеров, политиков, бизнесменов и прочих, кто отличается от простолюдинов особыми полномочиями, выраженными в наличии оружия или крупных сумм, бывают чистыми относительно. Речь не о том, у кого они чисты, а о том, у кого чище, кто полезнее обществу — бандит, убивший бизнесмена, или милиционер, убивший бандита. Но не затевать же было философскую дискуссию с медсестрой, использовавшей самую гуманную профессию самым негуманным образом.
— Вы знаете, Евгения Васильевна, когда я учился на юрфаке, нам рассказали одну поучительную историю. Однажды автомобиль сбил постового инспектора, и на место происшествия приехал врач. Когда он разрезал сапог на сломанной ноге милиционера, то обнаружил за голенищем большое количество трешек, которые тот сшибал у водителей. Врач молча собрал свой инструментарий и пошел к машине. «Как же так? — возмутились коллеги пострадавшего. — Ты же клятву Гиппократа давал?!», на что врач ответил: «А он — присягу принимал». И уехал.
Конечно, она ничего не поняла.
«Окружная, — стал тормозить поезд. — Следующая — Дегунино».
— И попрошу вас не обращаться ко мне на «ты», тем более не оскорблять. Я-то не при исполнении, да вам такие манеры не к лицу.
— Где гарантия, что ты меня отпустишь, если я расскажу, где прячется Ямковецкий? — не вняла она моей просьбе, но тон все же переменила: теперь это был тон провинциальной бизнес-леди, заключающей договор на поставку питьевого спирта в леспромхоз.
— Я могу вам дать стопроцентную гарантию, что не только не отпущу вас, но доставлю в милицию в лучшем случае, а в худшем — пристрелю, как это хотел сделать со мной ваш братец. Стопроцентную, вы поняли?.. Не «расскажу, где прячется Ямковецкий», а «приведу к нему» — только так следует понимать мое условие. А уж как он с вами поступит дальше — не моя забота. Может быть, поблагодарит и отпустит, а может быть — накажет. Вам психологию бандитов лучше знать. Думайте! Слышали, что дяденька сказал: «Следующая — Дегунино».
Она снова притихла с закрытыми глазами, я решил ей не мешать.
Электричка зашипела и стала плавно набирать ход, отстукивая секунды. Пассажирам, наверно, казалось, что мы супружеская пара, повздорившая из-за моего несвоевременного возвращения домой или пересоленной ею каши, и теперь я уговариваю супругу не уезжать к маме во имя детей. Какой-то толстый тип в очках проявлял к нам повышенный интерес — постоянно оборачивался, глядел то на меня, то на нее, всепонимающе улыбаясь, точно хотел сказать: «А я все вижу!»
Я был напряжен и устал, компьютер в моей черепной коробке накалился и выкидывал коленца. На дисплее воображения возникла прелюбопытнейшая графическая картинка, состоявшая из колец разного диаметра, очень подвижных, вкладывавшихся одно в другое, вытягивавшихся в спираль, выпадавших одно из другого, менявших цвета; все это походило на диковинные радиоволны, на «бардак в эфире», как говорил мой командир отделения Семихов. На самом же деле никакого бардака не было — так странно, даже чудовищно трансформировалась пресловутая категория времени, доминировавшая над всем остальным. Самое большое кольцо — это, наверно, моя жизнь; поменьше — период, оставшийся до отлета Майвина за границу (если, конечно, он вообще собирался куда-то лететь), а дальше — время, отпущенное мне на поиск Ямковецкого, время, отведенное мною Давыдовой на размышление, и прочее. Мир существовал для всех нас только в его временном аспекте, именно так рисовалась мне наша взаимозависимость — «матрешками», не умещавшимися друг в друге. Я понял, что, как только круги распределятся в соответствии с их величинами и застынут наподобие годичных колец деревьев, все проблемы если и не будут решены, то, по крайней мере, соприкоснутся — у нас появится общий знаменатель…
Боже! Да я, дурак, чуть было не уснул!.. Все эти разноцветные круги, уходящие в черную небесную сферу, не что иное, как преддверие сна!..
Хорошо, что электричка вскочила на мост над речкой Лихоборкой и гулкие колеса наполнили вагон грохотом: я открыл глаза (сколько спал? секунд пять-семь?) и увидел, что Давыдова высыпает на ладонь какие-то таблетки. Резкая смена пограничных состояний обострила мою реакцию. Еще не отдавая себе отчета в том, что происходит, я бессознательно выхватил у нее маленький пластмассовый флакончик; белые продолговатые «семечки» рассыпались по грязному полу, она вскрикнула и отшатнулась, машинально закрыв руками лицо, словно я пытался ее ударить.
— Не дурите, Давыдова! — потребовал я сквозь зубы, осознав, что едва не оплошал: таблетки назывались этаминал-натрий и применялись как снотворное — где-то в моей неврачебной практике уже встречались. Но если бы они были даже предназначены для лечения запоров, таким количеством, какое хотела проглотить Давыдова, можно было отравиться. — Когда вы подвешивали к люстре накачанный «Си-эном» шарик, а потом делали стерильную уборку в квартире Матюшиной-Балашовой и гримировали ее труп, вы вели себя мужественней, не правда ли?
— Ложь! Ложь! Я ничего такого…
— А кто? Брат? Или Матюшин?
Последнего я назвал, заведомо зная, что к убийству тетки он непричастен, но хотел услышать что-нибудь по этому поводу от нее. «На понт», однако, она не взялась, только мотала головой и ежесекундно меняла окраску.
— Оставьте меня, — попросила едва слышно. — Я отведу вас к Ямковецкому, только… только оставьте!..
Что и требовалось. Я же не садист какой-нибудь, чтобы рвать ей душу, хотя она и нехорошая женщина, конечно.
Толстый тип в очках встал и, придерживаясь за спинку сиденья, пересел к нам. Этого еще не хватало!
— Извините, — ни с того ни с сего, вынул он из широких штанин краснокожую паспортину и, раскрыв на последней странице, протянул Давыдовой: — Не дадите ли вы мне свой автограф? Вы моя любимая артистка, честное слово, я все фильмы с вашим участием смотрю. Сейчас… ручку… — пошарил по карманам.
Давыдова открыла рот. Зная ее артистическую натуру, я понял, зачем: чтобы послать его на х… вследствие чего разразится грандиозный скандал.
— Поставь подпись, Марина, — упредил я готовую сорваться с ее уст тираду и пояснил кинолюбителю: — Я ее менеджер, папаша. Сопровождаю на концерт.
Давыдова взяла паспорт, ручку и вдруг захохотала, да так, что привлекла всеобщее внимание.
— Она очень рада, что вы ее узнали, — объяснил я растерявшемуся мужику. — Поставь подпись!.. Ну?! — прекратил припадок гипнотическим взглядом.
С горем пополам она расписалась.
— Вот большое спасибо! — подул на автограф тип. — Вот спасибо! Дочка моя будет очень рада! Да и сын тоже, и жена. А теща, так та вообще с ума сойдет! Соседки…
— Спасибо, — ответил я за псевдо-Неелову и, пожав ему руку, легкими толчками выпроводил на свое место.
Плечи Давыдовой затряслись, но на сей раз она не смеялась.
«Может, позволить съесть ей одну таблеточку?» — подумал я, но воплотить свое решение в жизнь не успел: она зарыдала вдруг, всхлипывая и завывая, и самые натуральные слезы без малейшей примеси глицерина оросили ее лицо.
«Тушь «Макс Фактор», — определил я, не обнаружив на ее щеках черных потеков.
— Какая артистка! — восхищался между тем завороженный кинолюбитель. — Ах, какая артистка! Вы посмотрите, — обратился к соседям, — только что смеялась, а теперь плачет! Трагикомическая артистка, можно сказать! А еще говорят, Россия талантами оскудела! Никакие Джина Лоллобриджида с Бриджидой Бардой так не смогли бы!
Человек пятьдесят, словно завороженные, смотрели на «артистку», поиском которой уже почти сутки занимался Московский уголовный розыск, и, как только она затихла, бурно зааплодировали.
— Браво! — кричал толстяк. — Браво!!
«Платформа Дегунино, — сообщил совсем уже набравшийся под завязку бас и, сам того не ведая, спас положение.
— Выходим! — приказал я.
Она достала из сумочки пудреницу.
— Нам дальше, — не повиновалась, приводя лицо в относительный порядок.
— Пошли! — еще требовательнее повторил я и встал. — Перейдем в другой вагон, сзади сидит опер из МУРа, я его знаю.
Она подняла на меня испуганные глаза, щелкнула пудреницей. Я подхватил ее сумку.
Колеса стучали все реже и смолкли вместе с аплодисментами; мы вышли в тамбур.
— Где Ямковецкий? — напрямик спросил я. — Быстро!
— В Водниках меня должен встретить его человек, — прошелестела она крылом умирающего лебедя.
«Следующая — Бескудниково».
Мы поехали. Я взял Давыдову под руку и провел через два вагона в направлении, обратном движению. Здесь мы нашли укромное местечко у окна.
— Не надо больше гастролей, Евгения Васильевна, предупредил я. — Если не хотите, чтобы они стали последними.
Она медленно дошла до края платформы Водники, изредка оглядываясь и останавливаясь, так что я уже подумал, не ждет ли она очередную электричку, чтобы броситься под колеса по примеру Анны Карениной.
— Вы знаете этого человека? — спросил я.
— Нет!
Это отрицание было ее новой тактикой: теперь она на все мои вопросы отвечала либо «да», либо «нет» — односложно и неприязненно.
«Затягивает время, — догадался я. — Но зачем?»
— Где именно вы должны были встретиться?
— Там, — кивнула Давыдова на запад, за железнодорожное полотно.
— Тогда вперед! — подтолкнул я ее, не позволяя взять инициативу в свои руки.