Олег Приходько – Горсть патронов и немного везения (страница 37)

Я пересек Строгинский мост и поехал по набережной. По мере приближения к лесопарку все чаще попадались особняки, владельцы которых за сто двадцать долларов в час не пошевелили бы и пальцем. Каждого из них охраняла дюжина таких, как я, все вместе они образовывали армию, способную противостоять Российской во главе с Верховным главнокомандующим. Ничего, скоро придут «наши». Вот в этом здании с гаражом, зимним садом и со спутниковой антенной на крыше разместят избу-читальню. А вот в этом, слева — откуда торчит капот «шестисотого» «Мерседеса», — будет агитпункт. Домик на отделанном мраморными плитами фундаменте вполне сойдет под клуб, а вот этот — с будкой для охранника — займет общежитие имени монаха Бертольда Шварца. Ничего, «наши» разберутся! Вместо спутниковых антенн еще взовьются стяги, окрашенные кровью верных зюгановцев! Кровопийцы еще покормят вшей на строительстве Беломорско-Балтийского канала! Великий Приватизатор прольет не один литр трудового пота на земле, отданной трудовому крестьянству под коноплю. Неужели всем им, этим сраным профессорам и бизнесменам, реформаторам и приватизаторам, не понятно, что пролетариат не получает заработной платы, хлещет горькую и митингует от гордости за свое происхождение, а работать не желает от избытка ума, чести и совести? Эх, господа, господа! Сталина на вас, проклятых, нет!..

Дом номер четыре стоял в глубине участка, отгороженного высокой металлической решеткой с прямыми пикообразными прутьями. Само здание ампирами не изобиловало — так, серединка на половинку: высокий гранитный фундамент, кирпичные стены в два этажа, гараж в цоколе, деревянная мансарда, черепичная островерхая крыша. Для бедного неплохо, а богатые в таких не живут. Или наоборот.

Остановившись перед калиткой с почтовым ящиком, я вышел из машины и позвонил в звонок.

Перед фасадом чернели аккуратно разлинованные грядки — совсем немного, для первой весенней зелени; справа, слева и позади дома росли сосны, с южной стороны ограду заменяли густо посаженные кусты смородины. За дорогой тянулась лесополоса — редкая, ухоженная, переходящая в песчаный пляж. На противоположном берегу виднелась пристань, от нее как раз отчаливал белоснежный «Метеор». Если бы сюда привезли человека с завязанными глазами, он вряд ли поверил бы, что находится в Белокаменной.

Любопытные, однако, ощущения возникают у человека, когда его рассматривают в щель между занавесками из окна. Почти такое же, как во время обыска: хочется выглядеть не то значительней, не то простодушней, особенно если в кармане не пропуск в Генеральную прокуратуру, а удостоверение частного детектива и ты всегда знаешь, что если тебя пошлют на все четыре стороны, то ты на все четыре и пойдешь — никуда не денешься. А если дело, по которому ты работаешь, еще и не согласовано с органами, которым работать над ним предписано законом, то лучше вообще сказать, что перепутал адрес и не туда попал.

Не успел я сменить шапку Мономаха на шапку-невидимку, как белая дверь с витражным стеклом отворилась, и на высокое крыльцо вышла женщина в элегантном коричневом платье и кремовой вязаной кофте.

— Вам кого? — крикнула она, не успев навести на меня фокус и тем самым подтвердив, что разглядывала меня из окна.

— Матюшин Алексей Петрович здесь проживает?

— Здесь, но его нет дома. А вам он зачем?

Нас разделяло метров тридцать, и, разговаривая с ней, я словно разговаривал со всей улицей. Меня смущало не то, что предстояло назвать Матюшина говном — об этом, надо полагать, его соседи знали и без меня, — а что такая благопристойная с виду женщина с аспидно-черными с проседью волосами, большими карими (а может быть, синими или даже разноцветными) глазами на большеротом скуластом лице, вела себя, как последняя мещанка.

— Видите ли, мэм, — провещал я как можно весомее, — мне предстоит сообщить ему пренеприятнейшее известие. Дело ё том, что тетя господина Матюшина по отцу, мадам Анастасия Балашова, на пятьдесят седьмом году жизни скоропостижно изволили скончаться. — Произнеся последнее слово, я едва заметно покачнулся и ухватился за прутья решетки.

— И это все? — выдержав значительную паузу, удивленно спросила черная женщина.

— А что, разве этого мало? — настала моя очередь удивляться.

Она медленно спустилась с крыльца и направилась ко мне, с каждым шагом серея лицом и одеждой, так, что уж и вовсе нельзя было разобрать ни цвета глаз, ни цвета кожи — сплошная серость. За нею и дом, и лес превратились в черно-белую фотографию.

— Извините, не могу, ли я попросить у вас стаканчик воды? — испугался я за свое состояние прежде, чем понял, что вовсе не глубина перевоплощения стала причиной обесцвечивания пейзажа, а просто на солнце набежала большая черная туча.

— А вы, собственно, кто? — остановившись по ту сторону решетки, как Катюша Маслова на свидании с Нехлюдовым, поинтересовалась она.

— Я агент. Из похоронного бюро.

На ее месте я непременно попросил бы предъявить документы, но она почему-то этого не сделала, а нажала какой-то рычажок в замке, и калитка отворилась. Я последовал за ней, невольно отмечая ладную поступь списанной в тираж балерины и фигуру, к ее сорока бывшую даже ничего.

Мы вошли в дом. Женщина поставила тонкостенный стакан в гнездо в дверце мощного японского холодильника, сработал фотоэлемент, и стакан наполнился ароматным оранжем.

— Большое спасибо.

— Когда она умерла? — поинтересовалась хозяйка. Кажется, предложить мне сесть никто не собирался.

— Неизвестно. Утром в милицию позвонили соседи и сообщили, что она не отвечает на звонки и не отпирает дверь. А так как у нее был инфаркт…

— Значит, она скончалась от инфаркта?

— Не могу вам сказать с определенностью, мэм. Это выяснит следствие.

— Не называйте меня мэм, черт побери! — не стала она скрывать раздражения. — Вы что, долго жили в Америке?

— Нет, но не называть же вас женщиной, мэм… — сказал я и поперхнулся, ощутив на себе всю тяжесть ее взгляда. — Прошу прощения.

— Сядьте, — приказала она, выдвинув из-за стола инкрустированный пуф с расшитой шелком красной подушкой. Я повиновался, не будучи уверенным, что моя… достойна такой чести. — Разве по факту ее смерти возбуждено уголовное дело?

— В случаях, не терпящих отлагательства, осмотр помещения может быть произведен до возбуждения уголовного дела…

— Евгения Васильевна, — упредила она непонравившееся обращение «мэм».

— …Евгения Васильевна, — закончил я. И уточнил: — Если патологоанатом в морге не обнаружит признаков насильственной смерти, оно вообще не будет возбуждено.

— Не слишком ли хорошо вы осведомлены для агента погребальной конторы, — усмехнувшись, предположила она. — Не смею задерживать. Когда вернется Алексей Петрович, я все ему передам. Если вы опасаетесь конкуренции, можете оставить координаты вашего бюро, мы обратимся именно к вам.

Я вырвал из блокнота перфорированный листок для заметок и написал свой телефон, прибавив к нему: «Евгений Викторович. Церемониймейстер». Теперь только оставалось уйти, чего мне делать совершенно не хотелось до знакомства с Матюшиным.

— Вероятно, господин Матюшин дает показания в ГАИ по факту угона у него автомашины. Прошу передать ему мои искренние соболезнования. Как говорили древние: «Abyssus abyssum invokat» — «Беда не приходит одна».

Мне показалось, что ее лицо стало менее смуглым.

— Может быть, хватит юродствовать? — прищурилась она, словно солнце в окно мешало рассмотреть меня получше. — Кто вы такой и что вам здесь нужно?

— Агент погребальной конторы, — сдержанно повторил я. — А вы?

— Я хозяйка этого дома. Полагаю, достаточно?

Дворянского высокомерия в ее тоне явно поубавилось, он стал более настороженным. Убедившись, что мое появление ее заинтересовало, я галантно поклонился и вышел. Тридцать шагов до забора и восемь — до машины я ждал, что она окликнет меня, но этого не произошло. Зато, как только я отъехал, в кармане зазвонил телефон.

— Алло! — узнал я Железную Мэм и голосом заржавевшего робота продекламировал: — Мадам, месье! Несчастье заставило вас позвонить в приемный покой преисподней. Если вы соблаговолите оставить свой адрес после сигнала автоответчика, бюро ритуальных услуг «Голос ангела» гарантирует, что душа покойного попадет по назначению. Земля ему пухом.

На клаксон, который должен был символизировать сигнал автоответчика, я нажать не успел — прозвучали гудки отбоя. Доехав до пересечения с улицей, застроенной многоэтажками, я развернулся и, приблизившись к дому Матюшина, остановился с таким расчетом, чтобы машины не было видно из окон. Время сжималось с быстротой шагреневой кожи, но ничего не оставалось делать, кроме как ждать.

От остановки на повороте отъехал автобус. Я выкурил сигарету, послушал приемник, порылся в «бардачке», поменял местами патроны — вынутые из обоймы положил в карман, а вынутые из кармана всунул в обойму. На сей раз я не руководствовался предчувствиями, а твердо знал, что уезжать отсюда нельзя. Только не знал почему.

Минут через десять-пятнадцать раздался звонок, я с готовностью схватил трубку:

— Бюро ритуальных услуг «Падший ангел»… то есть «Ангел смерти» слушает!

— Не можешь без хохмочек? — спросила Катя Илларионова. — Привет!

— Привет! — ответил я и вдруг увидел, что из калитки дома номер четыре выходит Железная Мэм.