Олег Приходько – Горсть патронов и немного везения (страница 39)

Мать подняла слабую руку, махнула ладошкой — привыкла к его непутевости.

То, что называлось чемоданом, лежало на антресолях под коробкой с пылесосом. Черный сундучок с обитыми металлом уголками, решеточкой в крышке, напоминавшей динамик, — очень похож на допотопный патефон. За последние полгода он побелел от осыпавшегося с потолка мела. Викентий наспех вытер его половой тряпкой.

Всеволод выехал в тесный коридор, молча глядел на брата.

— Где ключи?

— Там же, где всегда, — на вешалке. Твоя доверенность в техпаспорте. Проверь, может, Сашка ее выложил в стол.

Доверенность и все остальные документы оказались на месте.

— Викентий, — остановил его брат, — ты не сердишься на меня?

Викентию было бы жаль брата, но жалость гнездилась в сфере эмоций; хрупкая, прозрачная сфера эта давно выкатилась из него и разбилась о дно реального мира, где он обитал.

— Я не сержусь, — заставил себя сказать Викентий, — мне не за что на тебя сердиться. Не сердись и ты на меня.

Он пожал Всеволоду руку и, чтобы его успокоить, пообещал вернуться. Всеволод один знал, что в чемоданчике: большой автоматический пистолет с глушителем, граната-«лимонка», фотоаппарат «Полароид», телескопическая дубинка, горсть патронов россыпью и фибровый футляр с какой-то мудреной аппаратурой, о которой Викентий не говорил, а сам Всеволод в ее назначении не разбирался — его больше интересовал разгром третьей коалиции в 1806 году.

Грязно-голубой «Москвич» не оставлял желать лучшего. Ранней весной Викентий с племянником перебрали его до винтика, заменили кое-что (тогда у Викентия по Божьей воле завелась шальная копейка), и теперь он рвался в гонку, как застоявшийся рысак, невзирая на знаки инвалидного отличия на стеклах.

Первым делом Викентий заехал в гастроном неподалеку от церкви Рождества Пресвятой Богородицы во Владыкине, набрал пять кило карамелек и любимых своих «Школьных». Потом прихватил бутылку коньяку и банку шпрот для возможных визитов. Сам спиртного с недавнего времени не переваривал и был этому рад, но для того, чтобы развязать язык нужному человеку, других средств знал мало.

Интернат, где жил и учился Ванечка, стоял в рощице слева от Керамического проезда, немного не доезжая до Дубнинской. В общем, все по пути, почти без потери времени — ну разве что минут пятнадцать, их Викентий собирался нагнать за Кольцевой. Он оставил машину у решетки, поглядел на окна серого трехэтажного дома с кирпичной пристройкой, подхватил пакет с гостинцами и пошел к парадному, стараясь не поднимать глаз на окна, облепленные одинаково остриженной, в одинаковых же дешевых костюмчиках детворой. Больничный запах чая и мамалыги приветствовал его в вестибюле.

— Ой, а Ванечки нету, — смутилась молодая воспитательница. — Ванечку мама забрала.

Почему-то на такой поворот он совсем не рассчитывал.

— Когда?

— Еще вчера вечером. Они собирались взять его куда-то в Ярославскую область.

Под словом «они» подразумевалась Маша и ее новый сожитель (такое вот милицейское «сожитель» Решетников предпочитал в отношении журналиста Жадова, подобранного Машей в его почти двухгодичное отсутствие).

— Он здоров?

— Да, да, здоров! Он у вас крепкий мальчик. Все уже переболели, а он ничего.

Викентий топтался, чувствуя, что надо бы для оправдания визита еще о чем-то спросить.

— Учится хорошо?

Воспитательница улыбнулась, развела руками:

— Так… Старается. Как все — не хуже и не лучше. Да вы зайдите на неделе.

— Зайду, — определенно ответил Викентий. — Вот это… конфеты здесь… разные… вы раздайте детям к завтраку, хорошо?

Она взяла пакет из его рук. От нее веяло чем-то теплым и добрым — сродни молоку. «Лимитчица, наверно, — подумал Викентий, — москвичка в ее возрасте сюда не пойдет». Две конфетки упало, Викентий живо подобрал их у тапочек с серой заячьей опушкой, сунул в карман крахмального халата.

— Ой, спасибо, ну что вы…

И пошел восвояси по двору, как на дуэльном сближении, чувствуя полтора десятка пристальных, выжидающих взглядов на спине, но не обернулся.

Теперь нужно было гнать и гнать по Дмитровскому шоссе, обгоняя стрелки на пожелтевшем циферблате часов с надписью на крышке: «Якову от Сашки с любовью к дню рождения. 1954 г. Омск». Сашей в молодости звали мать. Если бы Викентий поехал электричкой в пять тринадцать, то вот уж полчаса, как находился бы на месте. А что потом машина понадобится — он не сомневался, потом без машины только трата денег, из которых после одной ходки ничего не останется.

Трасса по случаю выходного дня была монотонно пуста, и это обстоятельство Викентию не нравилось больше неизвестности: пустая трасса не оставляет ничего другого, как предаваться воспоминаниям и размышлениям, которые, в сущности, тоже пусты и бесплодны.

Жизнь свою Решетников сравнивал с пол-литрой: на троих хватит. И делилась она на три части: детство, юность и все остальное. Это все остальное состояло из неприятностей. По-сибирски самостоятельный, Решетников подарков от жизни не ждал, единственным подарком стал перевод в Москву через два года после Омской школы милиции — благодаря стараниям Всеволода, конечно, преподававшего историю в столичной партакадемии. Дело было в восемьдесят пятом, позади оставались служба в спецназе — год в Ташкенте да год в чужом и чуждом, ненавистном и неуместном в славянских судьбах Кандагаре. Вероломный и переломный год, довершивший закалку и без того стального характера: впоследствии вероломных лет на его долю придется еще немало.

Перед МКАД за Лианозовским виадуком Викентий съехал в посадку. Скинув пальто на рыбьем меху, достал из чемодана «шлейки» — состряпанную по спецзаказу знакомым шорником, служившим при ипподроме, желтую кобуру под страшный на вид штурмовой «генц» с длинным, 384 мм, а вместе с рифленым глушителем и вовсе полуметровым стволом, затолкал двадцать патронов в магазин, чтобы не валялись, надел пальто, положил «костодробилку» в карман — аккуратную эбонитовую рукоять, из которой выбрасывалась тонкая телескопическая прутина, похожая на основание танковой антенны и способная перерубить три силикатных кирпича. В другой карман спрятал пару капсул телефонного наблюдения, устройство прослушивания положил в «бардачок»; «лимонке» определил место в кармане чехла на пассажирском сиденье — по соседству с атласом автодорог, в опустевший чемоданчик бросил коньяк со шпротами; до МКАД оставалось полтора километра, там пост — кто знает, примут его бывшие коллеги за Гарибальди или за чеченца. Хотя эти последние на «Москвичах», кажется, не ездят.

Грязно-голубого цвета машина и седеющий «папаша Хэм» за рулем внимания сонных гаишников не привлекли. Теперь можно и должно было давить на газ, не вспоминая о хорошем и не думая о плохом, потому что хорошего ничего не было, а о плохом думать — тогда ради чего вообще все? Викентий включил приемник, нашел последние известия.

Ветер в окошко, сырой и по-утреннему холодный, студил руки. Они все время стыли: чужая, простроченная в нескольких местах кривыми швами кожа пугающе стягивалась, и тогда Викентию казалось, что началось отторжение, и он принимался интенсивно качать кистевой эспандер-резинку, разгоняя кровь.

По каким-то неведомым ему и невидимым, а может, не существующим вовсе нейронам от кончиков пальцев в мозг передавался сигнал, и перед мысленным взором возникало слепящее сквозь паутину бабье лето, золотой песок в песочнице посреди соседнего двора, по которому он срезал путь, возвращаясь с дежурства, и мальчишеские голоса, взывавшие с недетской истеричностью: «Бросай, дурак! Броса-аай!!», «Взорвется, она сейчас взорвется! Броса-ай!..» А может, это было и не солнце, а яркий отсвет магниево-пороховой смеси в круглой «ракете» из плотного картона, полыхавшей в руках несмышленыша-восьмилетки: «Броса-ай!..» Участковый не стал выискивать глазами сына в гурьбе: десять широких скачков под чей-то женский крик не то с балкона, не то со скамеек у парадных — и заправленная неизвестно каким горючим дерьмом шашка в его руках. После была вспышка пузырька с высокооктановым бензином (топливного отсека ракеты «Восход-3», как оказалось впоследствии). Он размахивал пылающими факелами рук, зарывал их в песок… Изнурительная и мучительно болезненная неделя в ожоговом центре, четыре операции по пересадке донорской кожи, ежедневные походы в поликлинику с беспомощными культяпками, сплошь замотанными белыми бинтами. «Ему и больно, и смешно…» — в Афгане не царапнуло, пули марьинорощинских бандюг облетали его по кривой траектории, а свое единственное ранение он получил в детской песочнице, что вызывало сочувственные вздохи соседей и незлобивые усмешки сослуживцев.

От однообразия дороги Викентия потянуло в сон. Несколько ночей кстати подвернувшейся халтуры сделали для него сон весьма умозрительным понятием: оказалось, можно спать, клея на бутылки с контрабандной водкой акцизные марки. Три ночи равнялись одним штанам — весьма пристойным шерстяным брюкам, присмотренным в соседнем с временной ночлежкой универмаге. «Герой, штаны с дырой», — как пошутил когда-то дед, вырубая из осины приклад к игрушечному «ППШ» для внука.

Решетников закурил, стало подташнивать и закружилась голова, но сонливость прошла. Он прижался к осевой и утопил педаль — впереди не оказалось ничего, что могло бы помешать держать максимальную скорость, и стрелка спидометра уверенно переползла через отметку «100». Приемник пришлось выключить: новости кончились, в эфир пустили какую-то дешевую эстрадную песенку. Все эти сегодняшние мальчики и девочки, скачущие под «умца-ца» бездарных сочинителей, вызывали в Решетникове раздражение. Ограждая себя от раздумий и сна, он замурлыкал нечто бравурно-неопределенное, после перешел на свист и так, незаметно, докатил до Дмитрова, где его остановил полосатый жезл инспектора. За придирчивой просьбой предъявить документы, аптечку и багажник последовал вопрос: «Куда едем?», на который Решетников с готовностью ответил: «К теще», и получил неохотное соизволение продолжить путь.