Олег Приходько – Горсть патронов и немного везения (страница 17)

На обратной дороге, стараясь наверстать упущенное время, я едва не загнал «ягуара» — он кашлял, чихал и отплевывался и обещал отбросить глушитель, если я не остепенюсь и не проявлю уважение к его старости. И все же мы дотянули до маленького уютного дворика на 2-й Прядильной, где ржавел под поникшей от мокрой тяжести листьев ивы гараж Толи Квинта. Сам он еще не приехал, до назначенного времени оставалось три минуты. Я получил возможность размять ноги и вспомнить обстоятельства нашего знакомства.

Толя Квинт, механик от Бога, работал в каком-то АТП. Года четыре назад ранней весной он попал в аварию — врезался в «мерс», принадлежавший какому-то городскому начальнику из коммунхоза. Начальник оказался человеком степенным, скандалить и вызывать милицию не стал; выйдя из машины и оценив ущерб, положил на капот ключи, улыбнулся и сказал растерянному Квинту:

— Ты ее честно заработал, парень. Она твоя. А мне пригонишь новую. Сроку тебе — месяц.

С этими словами он сел в подъехавший троллейбус и уехал, не забыв помахать должнику в окошко. Толе тогда было лет тридцать, он хорошо знал, что, если не пригонит новый «мерс» к назначенному сроку, его «поставят на счетчик» и заберут квартиру — как минимум, а как максимум — жизнь. Тогда он поставил покалеченную машину в этот гараж и стал над нею денно и нощно колдовать, в результате чего получился вполне приличный «Мерседес», вкупе с «жигулем» Толика потянувший на стоимость нового.

И вот, когда до срока оставалось три дня, Квинт сунулся в гараж и обнаружил в ремонтной яме… труп. Самый настоящий свежий труп мужчины лет сорока, с длинной крестообразной Толиной отверткой в сердце.

Я никогда не забуду того утра, когда он прибежал ко мне, бело-синий, как простыня из прачечной, с дрожащими руками и подбородком, и только после стакана рома «Негро», плача, объяснил, что произошло. Я ему почему-то сразу поверил. И Каменев, которого я вызвал и который прибыл немедленно вместе с нашим другом судмедэкспертом Сашей Гороховым и всей своей слаженной опергруппой, поверил тоже. Не поколебало нашей уверенности в невиновности Квинта даже то обстоятельство, что на отвертке обнаружили отпечатки его пальцев. Умница Горохов очень быстро установил, что мужика укоцали часом раньше, а отвертку воткнули часом позже, в уже почти остывшего.

К чести муриков, раскрутили они все очень быстро. В результате коммунальный начальник и его мафия, решившие упрятать Толю в цугундер лет на пятнадцать и завладеть его трехкомнатной квартирой, где он проживал один, уехали забесплатно на Север, а кто-то главный даже пущен в расход. Подробностей я не помню — это давняя и совсем-совсем другая история, — но с тех пор мы с Толей добрые приятели, и все, что в его силах, он для меня сделает безропотно и с удовольствием.

Толя опоздал на пять минут, но я не стал укоризненно стучать ногтем по циферблату. Он приехал на «Рекорде» темно-коричневого цвета, с низкой посадкой, мягким ходом, широким и длинным по сравнению с моей машиной. Мы поздоровались.

— Когда продаешь? — спросил я.

— Как только найдется покупатель.

Это означало, что машина полностью готова и проходит обкатку; с каждым из своих произведений Толя расставался неохотно. «Опель» этот я видел, когда его приволок трейлер. По-моему, кроме руля и кузова всмятку, там ничего не было, а между тем прошло всего дней десять. Стал бы я работать на всякую шушеру, если бы у меня были такие руки!

— Толя, — почему-то негромко сказал я ему, — разбери «ягуара» по косточкам и пропусти через мясорубку.

Квинт криво усмехнулся, покачал головой и сплюнул.

— «Жучок?» — покосился на «ягуара». — Хочешь, я тебе его сейчас достану?

— Все не так просто, — я вынул конверт, из него фотографию, на которой Ямковецкий был снят за рулем зарубежной диковинки из далекого будущего. — Посмотри, тебе ни о чем не говорит эта тачка?

По переменчивому выражению его лица, на котором озабоченность чередовалась с восторгом, я понял, что он околдован дизайном, но марки не знает.

— Я таких не чинил, — с грустью сказал Квинт.

— А где это было-то, не знаешь? Какой-то автосалон?

— Есть один профессор, — спрятал он фотографию в карман промасленной джинсухи. — Перезвоню.

Он был немногословен, как всякий настоящий мастер. Двумя пальцами поднял над головой ключи и опустил, попав точно в мою подставленную ладонь. Я забрал из-под сиденья отобранный у одного фраера «магнум» 38-го калибра, опустошил «бардачок», побросал все это в сумку, и через минуту мы разъехались в разные стороны.

С той минуты, как я вышел из пивнушки Майвина, прошло два часа сорок три минуты. Антракт кончился, пора было приниматься за дело.

«Опель» я оставил на стоянке, чтобы не засвечивать его во дворе. По пути купил пару бульонных кубиков, свежую халу и банку тресковой печени. В почтовом ящике нашел рекламное приложение по купле — продаже недвижимости, нужное мне, как Шерифу апельсины, но приходившее, к сожалению, с регулярностью, с какой я желал бы получать письма от Валерии.

— Ты отвратителен, — выговаривал я Шерифу, который в знак протеста к каше не притронулся и на мой приход никак не отреагировал. — Я давно подозревал, что у меня в доме растет самодовольный, избалованный эгоист, привыкший к шейкам омаров из маркета на Елисейских полях! Это я у тебя хожу на поводке, а не наоборот!..

Он смотрел, как я открываю консервы, и капал слюной, что недвусмысленно означало: «Плевал я на тебя!» Ни бульона, ни бутерброда он не получил. Гордыня — качество еще более низменное, чем зависть, время от времени гордецов нужно наказывать.

Я включил настольную лампу, вооружился здоровенной ломовской лупой и, разложив на столе фотографии объекта, занялся их детальным изучением.

Сразу стало понятно, что фотографии сделаны в разные годы. Предстояло определить движение объекта во времени, понять, какая из фотографий сделана раньше, а какая — позже. Впрочем, последнюю определили без меня — Ямковецкого Б.Е. под номером 2365 я положил справа, сделав на обороте пометку малиновым маркером: «ИТУ КЩ-1354, Владимир. обл., Петушки. Ст. 208, ч. 3. 93–97 гг.»

Визуально определить возраст Ямковецкого было слишком сложно, потому что на всех картинках он выглядел по-разному. Уголки снимка, на котором он предлагал фотографу «чокнуться» стаканами, были замутнены, и на обороте в желтых разводах засохшего почтового клея я без труда обнаружил вкрапления темно-серого, быть может, сиреневого цвета от бумаги или картона довольно грубой, дешевой фактуры. Предположение, что такой снимок сорвали с Доски почета, я сразу отмел, логичнее было допустить, что он был изъят из семейного альбома, и сделала это скорее всего его дочь Илона Борисовна. На пальцах вытянутой со стаканом руки Ямковецкого я прочитал цифры 1949, на тыльной стороне кисти угадывался солнечный полукруг со стрелками-лучами или паук в паутине. Последнее было характерно для наркоманов, но не думаю, чтобы человек, сидевший по 208-й, да еще сорока восьми лет, пал так низко. К тому же сегодня татуировки практически не имеют значения.

С каждой минутой я чувствовал, что закипаю. Идиотизм! Почему нельзя было предоставить возможность поговорить с его дочерью? Я узнал бы, откуда он, кто он, чем занимался, с кем поддерживал отношения. На кой черт нужно было подбрасывать мне собачку, если можно было сразу оговорить все условия, сообщить данные, адрес проживания до «посадки», семейное положение? Что все это могло значить — Майвин не хочет, чтобы я его нашел, он не знает о нем ничего, кроме того, что рассказал, или Илона не хочет, чтобы я занимался его поисками?!.

Пришлось выкурить сигарету, чтобы успокоиться. Либо не нужно было соглашаться искать Ямковецкого, либо, согласившись, не нужно психовать и отбирать у себя драгоценное время. Опасаясь оказаться у какой-то версии в плену, я все же решил, что между Майвиным и Илоной пробежала кошка, и поиском Ямковецкого он занялся без ее на то согласия.

Стол на фотографии был длинным и уходил вглубь задымленной комнаты. За ним я насчитал одиннадцать человек, среди которых были женщины и мужчины преимущественно старшего возраста. Лица получились нерезкими, к тому же из окна в объектив попадал солнечный свет. Дощатые стены говорили о том, что праздник отмечался в частном доме или на даче… нет, скорее все-таки в жилом доме, причем старом, деревенском: густо налепленные на стену фотографии, на переднем плане — резная полочка, накрытая макраме из джутовой бечевы, чей-то большой портрет… нет, не портрет, а календарь! Причем, календарь из «Огонька» или из какого-то другого журнала, может быть, «Работницы»…

Я направил абажур лампы искоса, нашел оптимальное расстояние линзы, при котором можно было рассмотреть мелкие детали, и вдруг увидел в правом верхнем, совсем почти засвеченном углу белые цифры 1991. На картинке была пышнотелая мадонна не то с охапкой полевых цветов, не то со снопом, во всяком случае, ничего особенного, из-за чего стоило держать на стене старый календарь. Сам Ямковецкий был в тонком свитере с отложным воротником, на женщине рядом — кофта, на столе — огурцы и помидоры среди батареи бутылок с «Пшеничной» и «Московской».

Не весной же они ели помидоры. И не летом же сидели в свитерах и кофтах. Оставалась осень — может быть, поздняя, а может — ранняя. Я взял маркер и написал на обороте: «1991. Осень».