Олег Постнов – Антиквар. Повести и рассказы (страница 47)

Она была ярко освещена, и в ней были папа и мама, а с ними еще двое или трое людей в халатах и приплюснутых колпаках цвета морской волны. Все они тотчас обернулись к Ване, мама заспешила к нему, что-то на ходу говоря, и вот уже, присев, обнимала его и продолжала говорить, и папа тоже говорил, и люди в халатах как будто что-то спрашивали. Ванечка слышал их всех, но словно издалека, и ничего не понимал. Сам он молчал и чувствовал внутри никуда почему-то не девшееся одиночество, а потом мама отпустила его, и он поспешно вышел и из этой комнаты, ничего не сказав.

Но следующая открытая комната мало отличалась от этой. Там тоже были папа и мама, а с ними люди в халатах. И дальше так и пошло: освещенные комнаты с родителями и чужими людьми в одинаковых халатах. Голоса́ всякий раз становились громче, а слова и даже вопросы – понятней. Но было непонятно, что на них отвечать. Они толковали о чем-то таком, чего Ванечка не знал, о чем-то вроде вещей в стеклянном шкафе в комнате с «кварцем». Это «что-то» было только похоже на что-то другое, знакомое, а потому отвечать он все равно не мог. И он молчал. Однако он теперь обратил внимание на то, как исхудала почему-то мама, а также на забинтованную руку отца и на пластыри телесного цвета у него на щеках, особенно слева. Еще он заметил, что оба они хоть и были в знакомой ему одежде и обуви, но и то и другое, как и обстановка комнат, казалось вовсе не домашним. Будто они были в гостях. Да к тому же им на плечи тоже были наброшены халаты, только не синие, а белые, и отец всё теребил верхнюю пуговицу, а сам теперь почти не говорил, лишь смотрел на Ванечку каким-то необычным взглядом – необычным потому, что глаза его ввалились, понял вдруг Ванечка, – а правая щека и шея подергивалась время от времени от спазм, которых раньше Ванечка никогда не видал. И наконец, после доброго десятка таких комнат – когда он из них уходил, никто не пытался его удерживать, – у него самого явился вопрос, который, правда, он не высказал вслух (он так все и молчал до сих пор), но который теперь возникал постоянно: а куда подевалась Наденька? И теперь, входя в очередную освещенную комнату, он тотчас поспешно оглядывал всех, кто там был, и всякий раз убеждался, что Наденьки среди них нет.

Он удивлялся, но не спрашивал. А идя по коридору, вновь чувствовал ту же пустоту и безразличие, как вначале, только теперь, помимо них, появилось совсем маленькое, чуть покалывающее там-сям беспокойство. Но что именно его беспокоит – этого он не знал, как не мог вспомнить – пока шел по коридору – ни родителей, ни сестру.

Но вот ему попалась вдруг какая-то иная, не похожая на прежние комната. В ней был на полу не бобрик и не линолеум, как, например, в той, что с «кварцем», а ковер; у стен стояли не стеклянные, а полированные шкафы, среди комнаты разместился письменный стол с грудой бумаг на одном углу и телефоном на другом. За этим столом, спиной к окну, сидела пожилая женщина, а папа и мама – папа в зимнем пальто, мама в обычной своей шубке и шапке – молча смотрели на Ванечку. У отца в руках была еще чужая какая-то верхняя одежда, маленькая, как будто детская, но ничего Ванечке не напомнившая. И так они всё стояли и смотрели друг на друга, не шевелясь и ничего не говоря, полная женщина за столом тоже молчала, и это было скучно и тягостно. И потому, постояв так, Ванечка повернулся и пошел к двери, но, уже открыв ее, вдруг спросил через плечо совсем чужим, холодным и сухим голоском:

– А где Наденька?

После чего, с точностью и размеренностью автомата, переступил порог, закрыл за собой дверь – до щелчка – и отправился в дальнейший путь по коридору.

И теперь он шел и шел, не чувствуя ни времени, ни усталости, но замечая, что по бокам как-то слишком уж долго видны лишь закрытые двери с тишиной и тьмой за ними, а освещенных и незапертых что-то больше уже нет. Опять попадались коридоры-ответвления с тупиками в конце, снова он увидел тупик с черным окном, а главный коридор все тянулся и тянулся. И вот тогда-то и блеснула теплым светом щель под дверью, дверью к тому же необычной, на ней поблескивали две золотистые цифры, и за этой-то дверью оказалась та самая гостиная, совсем такая, как дома, с паркетом, ковром, с низким мягким диваном и шитыми подушками, на которые по традиции выкладывались из ящика с ватой елочные игрушки, прежде чем нести их к елке. И, наконец, сама елка тоже была здесь, именно такая, как прежде, такая, как – всегда.

…Ванечка убедился, что верхушка надета прямо, что малиновый ствол меж разлапистых веток, лап-растяп, как любил говорить папа, прочен и прям и что теперь самое время вешать гирлянду. Гирлянда была ровесницей верхушки, была капризна и не всегда зажигалась с первого раза, но никто не хотел менять ее на новую, а состояла она из вереницы непрозрачных разноцветных шаров с синей многолучистой звездой посередке, и именно эту звезду следовало вознести на самый верх, к подножью колокольчиковой верхушки и закрепить там, а уж потом распределять шары по обеим сторонам елки. Ванечка вынул гирлянду, уложенную особым образом, так, чтобы не запуталась, и, широко расставив руки, державшие провода, чтобы смягчить ее капризный нрав, особенно осторожно полез на стул и на стол. Звезда заняла свое законное место, прочие шары пока что повисли как придется, а Ванечка, все больше оживляясь, с порозовевшими щеками, быстренько спрыгнул со стола на стул, со стула на пол и, схватив вилку, пополз на коленках к розетке, чтобы воткнуть ее и узнать, «в духе ли нынче госпожа гирлянда». Так однажды сказала мама, и это теперь повторяли каждый год, как заклинание. На сей раз та тотчас вспыхнула и засветилась, лишь пару раз неопасно мигнув.

Довольный Ванечка выбрался из-под ветви, как раз растопырившей над углом с розеткой свои лапы, и тут его одиночество внезапно кончилось: в распахнутую дверь вошел Дед Мороз.

Ванечка как раз дорос до тех лет, когда загадка, есть Дед Мороз на самом деле или это только сказка для маленьких, превращается в подобие весов, на которых второй ответ все больше перетягивает первый, но и тот еще не лишен определенной тяги вниз. Но уж такой Дед Мороз, которого можно видеть (а не такой, который ночью, когда все спят, тайком оставляет подарки под елкой), – это, понятно, для малышей: просто маскарад, и всё. И потому Ванечка очень пристально стал вглядываться в ватную бороду, усы и брови, ожидая найти знакомые черты. Не тут-то было: это был не папа и не кто-нибудь, кого Ванечка знал. А Дед Мороз тем временем похлопывал рукой об руку (верней, рукавицей об рукавицу), как-то странно пританцовывал около двери, даже похихикивал, словно каркал, но в комнату не шел.

– Ну, молодой человек, – прокаркал он затем, – что же ты не спрашиваешь, мол, где же подарки, старый чёрт? А? Ну-ка спрашивай, спрашивай! Не пожалеешь!

– А… А вы кто? – ошарашено спросил Ванечка.

– Что, сам не видишь, да? – рассердился Дед Мороз. – Тащись тут с самого Северного полюса, а тебе – «кто» да «кто»! Ну-ка проси подарок, не то другим отдам! Отдать?

– Н-нет, – робко протянул Ванечка. – А что, взаправду?..

Он заметил мешок у Деда Мороза в руках, и та чаша весов, на которую не пускают резоны скептиков, стала тяжелей и поползла вниз.

– «Взаправду»! – сварливо передразнил Дед Мороз. – Проси сейчас же, прыщ ты этакий, ну?

– П-пожалуйста! – протянул, чуть заикаясь, Ванечка.

– Не слышу! – Дед Мороз приложил рукавицу к уху, чуть подвинув бороду. – Ты хочешь подарок? Или нет?!

– Хочу! – осмелился Ванечка.

– Самый лучший?

– Да!

– Во-от! – Дед Мороз явно подобрел. – Самый-самый?

– Самый-самый!

– Ну тогда лови!

Он шагнул в сторону – и из-за его спины выскочила и бросилась к Ванечке Наденька. Худенькая и бледная, но все равно смеющаяся и совершенно настоящая.

– Наденька, Наденька! – засмеялся и Ванечка и вдруг заплакал и склонился к ней, к самому ушку. – Наденька! Как же мы! – слезно и горячо зашептал он ей – так, как шептал всегда самые главные секреты. – Ты знаешь? Папа и мама хотят бросить друг дружку!!

– Ничего такого они больше не хотят, – спокойно и громко ответила Наденька. – Они уже передумали. Понимаешь? Навсегда.

И в тот же миг словно стена рухнула в душе Ванечки. То, что сказала Наденька, он знал, было правдой. Наденька была его старше лишь на один год, но то, что она говорила, всегда было правдой. И это тотчас подтвердилось.

– Папа! Мама! – крикнула она.

И в дверном проеме, рядом с посторонившимся Дедом Морозом, явились, как тени, их родители. Лицо отца дергалось, мама смеялась, но на ресницах ее висли слезы. Отец обнял ее за плечи, и она, повинуясь ему, сделала несколько шагов к своим детям.

– А вот и мы! – объявила Наденька, взяв брата за руку и тоже шагнув им навстречу. Две пары васильковых глаз смотрели на них, а на эти васильковые глаза детишек, так похожих на близнецов, и на их родителей смотрел из угла за дверью взмокший от напряжения, а больше от красного тулупа и маски с бородой доктор Ивлев, психиатр. Он стоял в тени, стараясь не трястись от пробравшего его вдруг озноба, и беспорядочно думал, что рисковал чёрт знает как, притащив, пусть даже на несколько часов, домой девчонку, едва вышедшую из комы; что, если узна́ют, то согласие родителей разве что от тюрьмы спасет, но ведь парнишка терял последнюю связь с миром… И тут его уже не в шутку затрясло, однако спасла мысль, что эти четверо, наконец-то обнявшись, сейчас вспомнят о нем, а это выйдет некстати, так что пора бежать.