Олег Плещенко – рАботизация. Спасибо за труд! (страница 3)

Каждый раз, думая над этим, Никита ловил себя на мысли, что похож на того самого таксиста, который знает, как изменить мир. Только его никто не слышит.

Но, ради объективности, нужно отметить, что есть у нас один профессионал с большой буквы, - Петрович. Он работает электриком по ремонту станков, лет ему уже за 60 и никто, казалось, и не знает, как его зовут по имени, просто Петрович. А он и не обижается. Мужик он тихий, работает без напарника, любит тишину. Во времена ковида ни разу его не видели без маски (и не жал никому руку), хотя все пытались от нее избавиться в первую же минуту, до того момента, пока начальство не начинало лютовать и штрафовать за нарушение масочного режима. Наверно, он с большей чем мы долей сознательности подходил к этому вопросу. Просто он человек тонкой душевной организации. Так вот наблюдать Петровича за работой было одно удовольствие. Он как гениальный врач, ищущий брешь в анамнезе тяжелобольного пациента, или как гроссмейстер, спасающий безвыходную партию на клетчатой доске, мог часами работать в поисках поломки, пока не погасят освещение цеха, свидетельствовавшее о начале обеда. И когда победив очередной станок он, с удовлетворенным чувством выполненного долга, прибирал за собой набросанные куски проводов, еще некоторое время проверял свою работу, и только убедившись в полноте проделанной работы, шел к себе в мастерскую, где его ждала следующая заявка. После того, как заканчивалась смена, он, переодевшись, перед тем как идти на проходную, всегда приходит к станку, который сегодня чинил, и обходит его еще раз со всех сторон, трогает его ручки и будто бы разговаривает с ним. Это его ритуал. Никита не раз наблюдал его за этим ритуалом, пока ждал, когда Мария переоденется и выйдет ему на встречу. Однажды он заметил, как Петрович, чинивший координатно-расточной станок, который находился не в общем цехе, а в отдельном кабинете, не смог исполнить свой ритуал, так как стеклянная дверь была уже закрыта, с печальным лицом посылал свои флюиды через стекло, сожалея, что не смог к нему прикоснуться.

5

Завод наш представлял огромную территорию с множеством зданий, цехов и прочих построек, которые многие годы стояли заброшенными. Окна были выбиты или заколочены досками. Кирпичная кладка посыпалась, в крышах были пробоины. В общем, ощущение было, будто попал в Чернобыль.

Когда-то, говорят, здесь кипела бурная деятельность. Толпы людей шли после смены к проходным. Их тогда было четыре. На территории находились теплицы, в которых сажали огурчики, помидорчики и прочие овощи и фрукты. Рабочие могли за умеренную плату взять овощей к столу. Кое-где еще остались яблони и сливы. Никита иногда вспоминал, как с мужиками ходили осматривать старый козловой кран, находившийся в паре километрах от основных цехов. Набрали яблок целый пакет, сливы были еще твердые.

От былого величия мало что уцелело. Продукция перестала быть нужна людям, да и сами люди не особо были нужны. Уходили уникальные специалисты, заменить их никем не могли. Не старались взрастить молодежь. Молодежь с неохотой шла работать. Проблема кадров обрастала снежным комом. Все вдруг стали с высшим образованием, инженерно-техническими работниками. Штат их разросся так, что казалось, работать руками стало совсем некому.

В советское время на предприятии производили тракторы. Потом стали делать и другие машины. Продавали продукцию в дружественные страны. Помогали наладить у них свое производство, сельское хозяйство. Да так у них это хорошо получалось, что они стали производить лучше, больше и дешевле, чем мы. Теперь мы у них покупали.

Руководство находилось в белокаменной, а сюда присылали временщиков, которые не очень-то пеклись о кадрах, текущих ремонтах, закупках оборудования и т.д. Главной их задачей было продержаться год-два, переложить ком проблем на преемника, спущенного сверху, получить назначение поближе к столице и, с чувством выполненного долга, покинуть сие заведение.

Завод носил приписку «Научно-производственный комплекс». Это был один из множества небольших заводов, раскиданных по нашей необъятной стране, входящих в огромную корпорацию. Продукция наша была как гражданского назначения, так и оборонного. На территории были раскинуты огромные поля-полигоны. На них испытывали технику и обкатывали продукцию.

Штат конструкторского бюро был так раздут, что их перевели в отдельное здание. Перед ними ставились задачи по обеспечению обороноспособности страны и прочие формулировки, диктуемые из черного ящика мощным потоком пропаганды. Те гиганты мысли, которые поднимали с колен нашу страну сразу в космос, давно уже остались на мемориальных досках. Нынешнее поколение инженеров было оторвано от достижений прошлого. Школу просрали…Молодые ребята, только пришедшие из вузов, даже кичились тем, что они не хотят иметь ничего общего с олд-скульным пережитком давно забытой эпохи. Книг они не читали. Даже профильных. Били себя в грудь и смотрели с презрением на работяг, которые застали еще чертежи без единой правки и видевшие технику, прошедшую испытания с первого раза. В холле здания бюро стоял кульман, и проходившая мимо него молодежь даже и не догадывалась о назначении этого анахронизма.

Производство напоминало экспериментально-испытательный полигон, для чьей-то нездоровой фантазии. Конструкторы не успевали еще утвердить чертежи, как тут же все размеры на них черкались и вместо них появлялись новые правки. Когда, наконец, чертеж попадал к исполнителю, то постоянно была какая-то путаница и бесконечные согласования, что не могло не сказаться на качестве продукции. Прибегал технолог, который разработал технологический процесс к чертежу. Ну, как разработал… Громко сказано. Бралась основа с похожего техпроцесса, варварски черкались не подходившие цифры, сверху подписывались новые. Потом и они зачеркивались и рядом ютились еще одни цифры. Рабочий смотрел в эту макулатуру, голова у него вскипала от тщетных попыток разгадать этот ребус. Он пытался сделать как лучше, а получалось, как всегда.

Параллельно с этим инструментальному цеху заказывалась оснастка, с помощью которой должна была быть изготовлена деталь. Пока оснастка делалась, чертежи черкались, бумага маралась и затиралась. В итоге оснастка не подходила к измененной детали. Парадокс. Как можно подменить звено в цепи и надеяться, что от этого ничего не изменится. Самое интересное, что это не вызывало ни у кого ответной реакции. Типа все нормально. Так и было задумано. Дальше шло давление на исполнителя: «Может, сможешь и без оснастки обойтись?», или «Деталь надо все равно сделать, давай думать, что мы можем».

В общем, делалось все на коленке, кое-как и самое удивительное, что, получив вымученный результат ненадлежащего качества, все умники успокаивались и забывали о том, чтобы переделать оснастку. В скором времени, опять получив заказ на данную деталь и столкнувшись с той же проблемой, решать проблему оснастки уже никто не собирался. Довод был достаточно веский: «Ну, ты же в прошлый раз сделал».

Поэтому нередко детали на выходе отличались от конструкторской документации. Была даже одна байка: деды рассказывали, как молодой конструктор забыл нанести на чертеже осевую линию, исполнитель перевернул чертеж и сделал деталь, как он ее видел. В отделе технического контроля тоже не заметили ошибки и пропустили. Слесари-сборщики долго не могли пристроить эту деталь по назначению. Крутили, вертели и в итоге подошел подвыпивший местный Кулибин и не глядя воткнул ее куда-то так крепко, что и достать не могли. И нечего не случилось с агрегатом. Тут то все и смекнули, что не так страшен черт, как его малюют.

Создав, так сказать, прецедент, все вдруг стали относиться ко всем неточностям с пониманием или, скорей, с пофигизмом. И изделия стали получаться не совсем такими, какими задумывались. Видя такое несоответствие, весь бюрократический механизм бросал все свои силы на то, чтобы подогнать документацию, под получившее изделие. Мол, так и было задумано, дабы сохранить лицо.

После «умелого» менеджмента, всюду насадившего не самые популярные решения, была введена коллективная ответственность. То есть когда не выполнялся план, страдали все без разбора от начальников до той самой уборщицы, без которой элементарное существование человека становится невыносимым. Но и она попадала под гребенку неумолимого моховика бюрократического механизма. Именно поэтому порой вакансии уборщиц были не закрыты, а микроклимат в цехе больше напоминал привокзальный.

6

После работы Никита не особо торопился домой. Смена заканчивалась в 16:30, но уже в 16:00 он шел в душ, не спеша, одевался, и наблюдал за тем как станочники, придя позже всех, впопыхах умывая лицо и руки, спешили домой к семьям. За ними был особый контроль, так как они делали конечную продукцию и толпа мастеров, инженеров планового отдела и прочей номенклатуры как коршуны кружили над его станком, нетерпеливо ожидая деталь, которую сдать надо было еще вчера.

Именно такая свобода так нравилась Никите. Он и представить себе не мог, как можно простоять смену за станком, не имея возможности отсидеться в курилке, прилечь на топчанчике, перекинуться в картишки и т.д. Такую свободу он не променял бы ни на какие деньги.