Олег Пет – Парадокс гениальности (страница 2)

– Ну что, Игорь Александрович? Беретесь? – в голосе Анны Николаевны сквозила усталая профессиональная тревога.

– Конечно, берусь. А что в нем такого?

– Он устраивает потасовки. Срывает терапию. Настраивает больных против врачей. Игнорирует требования. А хуже всего – его ненависть к женскому участию в лечении. Прежнего доктора, с десятилетним стажем, он довел до увольнения. Пришлось перевести его сюда и прописать мощный транквилизатор.

– Крепкий орешек, – усмехнулся я. – Разберемся.

– Отлично. Пойдемте, покажу ваше место и передам историю болезни.

История болезни оказалась совсем краткой: только результаты патопсихологического обследования, анамнез кратко и назначенные медикаменты. Я удивленно посмотрел на Анну Николаевну.

– Да, Игорь Александрович, его перевели из областной клиники. Личное дело еще в пути. Обычно присылают с больным, но тут заминка. Обещали на этой неделе. А вы пока стройте терапию на том, что есть.

– Хорошо, – кивнул я

– Когда начнете?

– Сегодня продумаю схему. Завтра – в бой. – Я посмотрел ей прямо в глаза. Мне до боли хотелось поскорее окунуться в эту работу, почувствовать ее вкус.

– Что же, с Богом, – она облегченно выдохнула, словно с ее плеч свалилась тяжесть.

Она ушла, а я остался сидеть в своем новом кабинете. Задумчиво разглядывал скучный канцелярский набор на столе: разноцветные ручки, карандаши, ластики, тюбик клея. Ни ножей, ни ножниц. Разумеется. Здесь даже отчаяние должно быть безопасным.

Решил начать с простой беседы. Спросить его о чем-нибудь простом, человеческом. О погоде. О красках. О том, как пахнет свобода. Нужно же с чего-то начинать, когда имеешь дело с человеком, который уверен, что он последний художник в мире, запертый в сумасшедшем доме.

Алена… Она пахла дорогими духами и обещаниями, которые всегда дороже самой реальности.

Мысленный поток прервал резкий звонок. Мелодия из «Берегись автомобиля» резанула слух – внезапно она показалась пошлой и чужой, как воспоминание о другой, несостоявшейся жизни.

В трубке – голос. Мягкий, как бархат, и холодный, как сталь лезвия под ним.

– Игорь, привет. Это Алена. Узнал?

 Я будто очнулся от тяжелого сна. Мир медленно возвращался в свои привычные, унылые очертания.

– Алена, привет. Как дела? – голос мой прозвучал хрипло и чуждо.

– Слушай, дело есть. Завтра собеседование в западной клинике. Нужно знать АКТ. Ты же заканчивал курсы. Поднатаскаешь, чтобы я не опозорилась? – в ее голосе играла деланная тревога, за которой скрывался холодный расчет.

– Да, Алена, с удовольствием, – ответил я, и сам удивился этой внезапной радости. Сердце, глупый насос, заработало вхолостую.

– Отлично. Тогда встречаемся на «Черной речке», в том самом ресторане. В семь. – До встречи!

Что ж, сегодняшний день явно решил взять меня в оборот. Сначала сумасшедший, считающий себя художником, теперь она. Жизнь, как дешевый роман, подкидывала сюжеты один нелепее другого.

В половине седьмого я уже сидел в «Шелковом пути». Нога под столом отбивала нервную дробь, пальцы рвали бумажную салфетку в клочья. Я не видел, как она вошла. Я лишь почувствовал легкое прикосновение к плечу и тот самый запах – запах обещаний, которые никогда не сбываются.

– Игорь, привет.

– Привет. Так что там с АКТом? – выпалил я, и щеки тут же предательски вспыхнули.

Она сидела напротив. Женщина-загадка, чья красота была таким же профессиональным инструментом, как и ее диплом. Посетители бросали на нее взгляды, а она, склонив голову, делала вид, что с жадностью ловит каждое мое слово о терапии принятия ответственности. Ирония судьбы – рассказывать ей о принятии, когда все во мне рвалось к обладанию.

– Может, прогуляемся? – предложила она, когда я полностью иссяк.

Мы двинулись к выходу. И тут наш путь преградил он пьяное олицетворение всех моих тревог. Нескладный, с вылезающей из джинсов рубахой.

– Тррр, красавица! Пошли танцевать! – его заплетающийся язык обратился ко мне: – А ты, браток, не против?

– Дружище, мы спешим, – сказал я, и голос мой прозвучал неестественно ровно.

Но он не унимался. Когда его рука потянулась к Алене, во мне что-то щелкнуло. Глухой, животный щелчок. Хорошо, подумал я. Как скажешь.

Я рванулся вперед, схватил его за рукав, провернулся под мышкой и бросил о стену. Бросок вышел легким – его тело было обмякшим от алкоголя. Он осел на пол с глухим стуком. Я собрал свою испуганную приму, и мы быстрым шагом вышли на улицу. Алена молчала, но по ее лицу было видно – она в стрессе.

– Надо было АКТ-терапию применить, – хрипло выдохнул я. – Точно бы сработало.

Она залилась нервным, пронзительным смехом, похожим на крик чайки.

– Да-да! И обстановка как раз располагала к плавному погружению!

– Или гипноз, – подхватил я, и мы смеялись уже вместе, срывающимися, истеричными голосами, смывая остатки адреналина этой дешевой бравадой.

Мы вышли на Троицкий мост. Город лежал перед нами – величественный, чужой и вечный. Нева текла в сумраке, унося в своих темных водах обломки империй, идей и человеческих судеб. Петербург в этот миг был не просто городом, а декорацией, специально поставленной для нас двоих. Фонари отражались в воде, как не сбывшиеся грезы. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и весь мир казался иным – неясным, но бесконечно прекрасным.

Вскоре стемнело окончательно.

– Мне пора, – сказала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная грусть.

– Я провожу.

У ее подъезда я совершил последнюю глупость за этот вечер – неуклюже потянулся к ней. Она отстранилась, и в ее глазах мелькнуло холодное презрение. Но потом что-то переломилось. Она улыбнулась – улыбкой уставшей женщины, которая тоже хочет верить в сказку, – и сама прижалась ко мне губами. Ее поцелуй был горьким, как полынь, и пьянящим, как дешевое вино. В висках застучало, мир поплыл куда-то далеко.

Домой я летел, как на крыльях. Люди на улицах казались братьями, город – родным домом, а будущее – бесконечно светлым. Это было опасное чувство. Я знал, что за такие иллюзии всегда приходится платить двойную цену. Но сейчас мне было на это наплевать. Я улыбался широкой улыбкой, как последний романтик в мире, который давно уже издержался

Клиника, знакомство… Мир смирительных рубашек и транквилизаторов

На следующее утро, без пяти девять, я стоял перед охранником. Гладко выбрит, деловит, но внутри все сжалось в упругий холодный ком. Его взгляд сверлил меня, оценивающе и устало.

– Новенький психолог? – хрипло процедил он. – Посмотрим, на сколько тебя хватит, парень.

– Посмотрим, – буркнул я в тон, расписываясь в журнале. Ключ от кабинета лежал в кармане – холодный, тяжелый, как неоплаченный долг.

Железная дверь дневного стационара отворилась с глухим стуком. В щели приоткрытой двери кабинета мелькнуло лицо Анны Николаевны.

– Игорь Александрович, доброе утро! Вы как раз вовремя. Вот старший санитар, Сергей Николаевич. Он введет вас в курс дела. Я подойду позже, после обхода.

Сергей Николаевич оказался коренастым мужчиной с проседью в бороде. Он протянул мне руку – широкую, мозолистую ладонь. В его глазах, однако, жили странные, детские смешинки.

– Сергей.

– Игорь Александрович, – отчеканил я, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Ну что, пойдем?

– Может, в кабинет? – предложил я.

Он не возражал. За своим столом я почувствовал призрачную уверенность своей крепости. Сергей устроился напротив, закинул ногу на ногу и продолжил изучать мое лицо с той же блуждающей улыбкой.

– Надолго к нам? – его вопрос прозвучал как обвинение.

– Время покажет, – сухо отрезал я.

– Пусть так, – пробормотал он, рассматривая меня искоса, как редкий экспонат. – В нашей больничке одни психи. Нервная работенка должен вам сказать. Очень.

Я молчал. Дым сигареты был бы сейчас кстати.

– Методики у нас простые, – продолжил он, и голос его стал ровным, почти лекторским. – Старые как мир, но действенные. Жетонная система. Весь грязный труд – на них. Мыть полы, убирать сортиры, топить кочегарку. За жетоны – сигареты, звонок, сладости. Желающие всегда находятся. Отбор, конечно, нужен.

Он помолчал, давая мне прочувствовать смысл сказанного.

– Для непокорных – аминазин. Впадают в ступор, перестают соображать. Сульфозин – лихорадка и адская боль. Любимая всеми «скрутка» – мокрые полотенца. Высыхая, давят, причиняя нестерпимые мучения.

Его глаза холодно блестели. Кулаки непроизвольно сжимались.

– И наконец, шедевр. «Порше» среди наших «Жигулей». ЭСТ. Электросудорожная терапия. Два электрода на виски, каппа в рот… Несколько разрядов – и вуаля, генерализованный припадок в студию! Одному, помнится, переборщили с зарядом. До сих пор под себя мочится, как младенец. Впал в детство.

Он поймал мой взгляд и резко отвернулся к окну, будто вспомнив, что говорит не с коллегой, а с посторонним.