Олег Папков – Не упасть бы в эту яму! (страница 2)

– Нет. – ответила та и продолжила что-то нарезать на столе.

– Смерть приходила. Сказала, попозже зайдёт. – пробормотал попугай Бин, одним глазом издали наблюдая за сценой в кухне.

Кот Граф, ранее прибежавший на запах в кухню, посмотрел на попугая, но прерываться от своего занятия, стояния на задних лапах у стола, не стал. Кира Михайловна нарезала ветчину, и он думал: «Господи! Ну, пошли же ей, пожалуйста, звонок на мобильный!».

Семен Евграфович достал и посмотрел в бумажник, но увидев в нем только фотографию супруги и подумав, что: «На этом месте могли бы быть ваши деньги», закрыл.

«Надо будет сходить в банк». – напомнил он себе.

– Слушай, Кирочка Михайловна. А ты знаешь какой скоро будет день?

– Нет. Не знаю. Ну, и какой? – ответила жена, разрывая утку и перекладывая куски в кастрюлю.

Кот сменил дислокацию.

– А, вот! – загадочно пробормотал Семен Евграфович, хитро улыбнувшись спине жены, удалился в залу.

Она ничего не сказала в ответ, видимо размышляя, какую из дат она могла пропустить. Она всегда помнила все даты. У нее даже все записано. У кого, когда день рожденья, или день смерти, или день свадьбы. Да. Она помнила все такие дни, не только семейные. Но и разные даты ближайших родственников и даже соседей. Хотя, с соседями у них отношения не слишком ладились. Слишком много те о себе думают.

Семен Евграфович с громким топотом куда-то стремглав испарился из залы вниз. А, она смущенная и заинтригованная таким вопросом мужа, комкая в руках полотенце пошла в сторону большой комнаты.

Предварительно, все—таки, убрав в холодильник нарезанную ветчину и накрыв кастрюлю крышкой.

Кот, зацепившись лапами за стол и задрав морду выше, увидел чистую ровную поверхность без единого признака ветчины или курицы и мяукнул: «Облом». Люди бы не услышали, но попугай все понял и захихикал. Со стороны можно было подумать, что после мяуканья кота, попугай в клетке в соседней комнате заклекотал неразборчиво по птичьи. Но, тот хохотал от души.

– Что ты ржешь, Биняка? Не свались в поилку. – кот рассержено тряхнул лапой.

– Странно, в своей прошлой жизни я все сделал, вроде бы, правильно. И, вдруг, такое вот «ничего». – Граф громко крикнул попугаю и фыркнул.

Он еще маленько постоял на задних лапах, всем своим видом говоря: «Да. Вы все сделали правильно. Но вы забыли покормить МЕНЯ!!!». Но, потом снова встал на все свои четыре и с достоинством ушел с кухни во двор.

– Семочка, котик, ты меня заинтриговал! – сказала Кира Михайловна, когда нашла мужа переодевающимся в домашнее в спальне. – Ближайший день рождения будет у твоей мамы, Веры Ивановны в сентябре. И если его забыть и ее не поздравить, то сразу становишься врагом народа в ее глазах.

– Да. Ворчать она будет. Вспомнит весь двадцатый век, 50-е, 70-е,90-е. И белах и красных. А мой папа очередной раз приговорит меня к расстрелу.

– Но, это все не то. «Не то-о-о!» – сказал он, натягивая пижамные штаны на пузо. – Не то! Кирочка Михайловна-а-а!

– Батюшки! Да, что же это за дата такая? Какую дату я могла забыть. Все. Давай говори. Не томи.

– Ха-ха-ха-ха! – или что-то похожее издал Семен Евграфович, сообразив, что перестарался и раздул большой пожар любопытства с этой датой, и теперь нелегко его будет потушить. Он стал листать перекидной календарь на столе.

Развязка наступила бы, может быть. Но к дому начала откуда—то издалека приближаться громкая музыка из автомобиля или, скорее, бумканье. Бум-бум-бум-Бабах. Ту-ту-ту!

Кот сморщил усатую физиономию и растворился в воздухе. Доберман Гай, сказав коту вдогонку фразу «Сволочь едет! Спасайся!», начал искать будку, хотя у него ее отродясь не было. Попугай постарался втянуть голову в плечи так, чтобы она провалилась в желудок, но не получилось, и он просто сделал вид, будто уснул.

Со словами «Деточки с учебы едут. Ладно. Потом расскажешь мне, что за дата такая.» Кира Михайловна отстала от мужа, засуетилась и пошла в сторону кухни продолжать готовить. Семен Евграфович снова стал листать календарь.

Автомобиль, ревя подрегулированным глушителем и бумкая музыкой, подъехал ко дворцу. Дверь авто открылась, но никто не вышел.

Роскошный и дорогой, конечно же, автомобиль. Ох. Дети-дети. Сначала девочек интересуют куклы, а мальчиков – машины. С возрастом все наоборот. Хотя, тут мальчиков и машины тоже интересуют.

Прошло еще немного времени, музыка маленько утихла, но никто и не пытался выйти.

Гай осмелел, подошел, нюхая воздух, и заглянул в открытую дверь. И гавкнул от удивления, отойдя маленько назад.

Водитель, точнее, водительша находилась за рулем не в привычном водителю положении, а с точностью до наоборот. Руки и голова – подбородком на руле, грудь на седушке, а ноги с каблуками на спинке сидения и подголовнике. Вся поза ее говорила, как бы: «Инструктор мне что-то не договаривает!».

Кот, глядя с крыши дома, сказал громко:

– Опять двойка!

Но, поняли его только собака, которая повернула к нему голову и застыла, и попугай, который зачем-то сказал из дальней комнаты: «Хороший, Петруша!».

И попугай, походу, опять оказался прав. «Петруша – Кен» оказался «хорошим», то есть пьяным вдрызг, хоть и с бородой. И дрых на заднем сидении. А Гагочка, любовь Кена и почтижена, почему-то оказалась в таком положении, как бы, сложив губы устало на руль внизу.

«Как же трудно все в этом мире!?».

Она была чуть трезвее своего бойфренда. И довезла их до дому. А, приехав, полезла отцеплять каблук, зацепившийся за что-то там на коврике. Да еще, банка с пивом неоткрытая внизу каталась промеж педалей. Ну, в общем, как говорится: «Споткнулся, упал и уснул». В данном случае уснула.

Музыка бумкала еще минут семь-десять, пока на эту картину «Утро в дискотеке» не вышли посмотреть папа с мамой и с ворчаньем и кудахтаньем, и выплёскиванием руками не начали растаскивать тела и приводить все остальное в надлежащий, как было, вид.

Тащить наверх никого не пришлось. Хоть и с превеликим трудом, но все дошли сами.

Тема о таинственной дате уже больше и не подымалась в этот день.

– Пообещай мне, что разберешься с ними. – сказала Кира Михайловна мужу конце всего, как бы ставя точку в этой не очень красивой истории.

Кот прищурился на спускающееся к горизонту Солнце. И фыркнул.

Вообще, в доме или во дворце, кому как угодно, не гнушались вести философские разгульные беседы—толкования, убеждая друг друга каждый в своей правоте. Порой доходило до скандала, ругани и детских бойкотов со стороны Киры Михайловны. Особенно это случалось под пивко, которого в семье никто не сторонился. И брали—покупали. Или под вино, которое иногда с собой привозил Буриме Виктор Михайлович из своей Коньячной или Винной страны. Коньяк он привозил редко, значит это, все—таки, была Винная страна. Хоть он и числился предпринимателем, но краснеющий нос и иногда заплетающийся язык выдавали в нем слетевшего с нарезки сомелье. Плавно превращающегося в алкоголика.

Спорили на разные темы. Порой рождалась истина. Но иногда, какая-то странная. Либо, как в Челябинске бывает: родится и сразу здоровается с врачом. Либо сразу после рождения с невнятными звуками и бормотанием, прыгает куда-нибудь на люстру. Все зависело от новости, которую обсуждали. От количества выпитого. От полученных в прошлом, когда учились, оценок в дневниках и зачетках.

Семен Евграфович, при всей его массивности, всегда импульсивно торопился доказать оппоненту его неправоту, махал руками. Подскакивал и наклонялся над собеседником мрачной тучей. Поток речи иногда напоминал пургу зимой. Вел себя очень импульсивно. Бесконечно поправлял очки. Он просто считал, что истина есть только у него, и ни у кого больше. Дома-то, ладно. А как же можно проиграть спор на глазах, допустим, у своих подчинённых, когда он был на работе. Все. Концы света, фильма. Еще чего-нибудь. И уж точно – конец авторитету, который Семен Евграфович блюл денно и нощно.

Напротив, Кира Михайловна, была спокойна, обстоятельна и педантична в споре, но недалека и неглубока. Из—за сидения на домашней работе и бесконечного смотрения сериалов и новостей по телевизору она иногда просто перебирала в своих аргументах телевизионную заштампованность. Чем, просто, бесила Семена Евграфовича. Ее главный лозунг был: правительство право, президент прав, лишь бы не было войны. И все тут. Только иногда, в пылу очередного спора, то есть разгулявшихся под вино философских бесед, при наступлении «врага», будь у нее оружие, она бы всадила в оппонента всю обойму и глазом бы не моргнула.

Но, такое ее состояние бывало редко. В основном она исповедовала пофигизм, который в жизни заключался в том, что, если даже объявят войну или рядом упадет метеорит, она все равно пойдет в магазин, а потом в парикмахерскую. И если парикмахерская по каким—то причинам будет закрыта (метеорит попал точно в парикмахерскую), то она пойдет на ярмарку.

Одним словом, философские беседы иногда перерастали в решающий бой Задирихи и Неспустихи. И, даже, аргументы Буриме в виде громкого пьяного мычания, никак не могли повлиять на их боевые действия. Как говорится, резиновая бомба продолжала скакать. Столько народу уже подавила.

Кот всегда терся, в таких случаях, возле стола и невольно наматывал на ус все, и истину, и болтовню. Это потом он усаживался на подоконник здесь же и раскладывал все по полочкам.