Олег Николаев – "Кореец". Палуба, ставшая судьбой (страница 2)

Он сложил листок, спрятал в нагрудный карман. Рядом, на койке, спал Алексей Громов — юноша с широко распахнутыми во снах глазами, будто и во сне жадно впитывал мир. Захаров тихо перекрестил его и вышел на палубу. На верхней палубе курили боцман Матвеев и кочегар Лыков.

— Ты когда‑нибудь боялся? — вдруг спросил Лыков, глядя на мерцающие огни иностранных судов.

— Боялся, — коротко ответил Матвеев. — В первый бой. Потом привык.

— А сейчас?

— Сейчас — нет. Сейчас я злюсь. На них. На эту войну. На то, что мы тут, как в ловушке. Лыков кивнул. Он хотел сказать что‑то ещё, но услышал шаги. Это был доктор Николай Семёнович.

— Не спите? — тихо спросил он. — Зря. Завтра вам понадобятся силы.

— А вам? — усмехнулся Матвеев.

— Мне — тем более. Я буду там, где кровь.

Они замолчали. Где‑то вдали раздался гудок — вероятно, с британского «Талбота».

— Знаете, — вдруг сказал Лыков, — я в деревне никогда моря не видел. Думал: вот уйду на флот, увижу мир. А теперь…

— Теперь мир увидит тебя, — перебил Матвеев. — И запомнит.

Доктор положил руку на плечо кочегара: — Главное — не теряй голову. Страх — он как огонь: если не управляешь им, он сожжёт.

Мичман Орлов лежал на койке, глядя в потолок. В голове крутились строки ненаписанного стихотворения:

«Ночь, как чернила, залила корабли,

Но в сердце — свет, хоть вокруг ни души.

Завтра мы встанем, как вставали всегда,

И не отступим. И не предадим».

Он достал дневник, записал эти строки, потом добавил:

«8 февраля. Я боюсь. Но не смерти — боюсь не успеть. Не успеть сделать то, ради чего родился. Надеюсь, завтра я пойму, что это было».

За окном проплыл силуэт патрульного катера. Орлов закрыл глаза. Ему приснилось море — спокойное, лазурное, без единого корабля. Он шёл по воде, а за спиной звучал смех матери.

Рассвет пришёл серый, туманный. Туман, словно саван, окутал порт. На «Корейце» начали подъём флага. Матросы стояли в строю, лица — напряжённые, но спокойные. Беляев прошёл вдоль шеренги, всматриваясь в глаза каждого.

— Сегодня, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все, — мы не просто моряки. Мы — память о тех, кто плавал до нас. Мы — честь флота. И мы не посрамим её.

Матросы молчали. Только ветер шелестел флагом.

В кубрике Петя Смирнов аккуратно сложил дневник в сундучок, сверху положил письмо матери.

— Если что… — начал он, но Лыков перебил:

— Ничего не будет. Мы вернёмся.

— Да, — кивнул Петя. — Вернёмся. Но в глазах его стояла та же тревога, что и у всех.

Около полудня на борт прибыл посыльный с крейсера «Варяг». Он передал Беляеву записку от Руднева:

«Григорий Павлович, японцы стягивают силы. Похоже, сегодня. Будьте готовы. В. Руднев».

Беляев сжал бумагу в руке, потом повернулся к Иванову:

— Время пришло.

По кораблю прокатился сигнал: «Боевая тревога». Матросы бросились к орудиям, офицеры заняли посты. В воздухе запахло порохом, железом, ожиданием. На палубе Захаров проверял прицел 75‑мм пушки. Руки дрожали, но движения были точными — годы тренировок брали своё.

— Ну что, старина, — шепнул он орудию, — сегодня наш день.

Рядом, у котла, Лыков толкал уголь в топку. Пот заливал глаза, но он улыбался:

— Жарко, но не так, как будет.

В медпункте доктор раскладывал бинты, шприцы, склянки с йодом. Он проверил, крепко ли закреплены шкафы, потом сел, закрыл глаза на миг.

— Господи, — прошептал он, — дай мне сил не дрогнуть.

К трём часам дня туман рассеялся. Японские корабли отчётливо виднелись на горизонте — чёрные силуэты на фоне багрового неба. На «Корейце» замерли все. Даже ветер, казалось, утих.

Беляев стоял на мостике, глядя вперёд. В кармане лежал медальон с портретом жены. Он не доставал его — боялся, что руки дрогнут.

— Они ждут, — сказал Иванов, глядя в бинокль. — Ждут, когда мы сделаем первый шаг.

— Мы его сделаем, — ответил Беляев. — Но не для них. Для себя.

Где‑то внизу, в трюме, Петя Смирнов тихо пел песню — ту самую, которую мать пела ему в детстве. Голос дрожал, но слова звучали чётко:

«Ой ты, море, море синее,

Ты неси меня к родной стороне…»

Кочегар Лыков прислушался, улыбнулся:

— Хорошо поёт.

Боцман Матвеев кивнул:

— Это он не для нас. Для себя. Чтобы не забыть, кто он.

И в этот момент, словно отклик на песню, с японского флагмана прогремел первый выстрел.

Петя Смирнов. Путь к «Корейцу»: детство и дорога на флот.

Петя Смирнов рос в маленьком приволжском городке, где время текло медленно, как вода в тихой заводи. Его дом стоял на краю улицы, у самого берега — из окон был виден широкий речной простор, по которому скользили баржи и пароходы. Каждое утро Петя просыпался от криков чаек и стука корабельных бортов о причал.

Отец его работал лоцманом — водил суда по извилистому фарватеру, знал каждый перекат, каждую мель. Мать пекла хлеб в маленькой пекарне, и по утрам дом наполнялся тёплым, душистым запахом.

— Смотри, — говорил отец, показывая Пете на карту реки. — Здесь глубина три сажени, здесь — пять. Здесь можно пройти, а здесь — только наощупь.

Петя запоминал каждую отметку, каждый изгиб. Он любил слушать рассказы отца о штормах, о том, как однажды они едва не сели на мель, о том, как луна освещает воду так ярко, что видно каждый камень на дне.

В школе он учился неплохо, но без особого рвения. Его тянуло к реке. После уроков он бежал на пристань, где часами наблюдал за матросами, за тем, как они вяжут узлы, поднимают паруса, кричат друг другу через палубы.

— Ты всё про море мечтаешь, — смеялась мать. — А кто мне помогать будет?

— Я буду, — отвечал Петя. — Но сначала — на корабль.

Когда Пете исполнилось четырнадцать, он впервые ушёл в рейс. Отец взял его на баржу, перевозившую зерно. Это был короткий путь — всего три дня до Нижнего Новгорода, но для Пети он стал целым миром.

Он учился вязать узлы — пальцы поначалу не слушались, но он упорно повторял движения за боцманом; читать ветер — по тому, как рябит вода, как наклоняются ветви на берегу; слушать реку — по шуму течения, по скрипу шпангоутов, по крикам птиц.

Однажды ночью, когда баржа шла по узкому протоку, Петя стоял на носу, вглядываясь в темноту. Отец подошёл, положил руку на плечо.

— Боишься?

— Нет, — ответил Петя. — Я чувствую.

Отец улыбнулся:

— Это и есть мореходство. Не страх, а чувство.

К шестнадцати годам Петя знал реку лучше многих взрослых. Он мог провести судно по любому фарватеру, мог предсказать перемену погоды по оттенку неба, по запаху воды. Но ему хотелось большего.