Олег Николаев – "Кореец". Палуба, ставшая судьбой (страница 1)
Олег Николаев
"Кореец". Палуба, ставшая судьбой
Вступление. Зарождение и рождение «Корейца»: от чертежа до ватерлинии
В хмурый декабрьский день 1885 года на верфи Bergsund Mekaniska в Стокгольме прозвучал первый удар молотка по килевой балке — началась закладка канонерской лодки «Кореец». Это был не просто заказ: в деревянных стружках и металлическом звоне рождался корабль, которому суждено было вписать яркую, хотя и трагическую, страницу в историю русского флота.
22 октября 1885 года стороны скрепили подписями контракт: шведский завод обязывался построить лодку за 12 месяцев за 538 000 рублей (975 000 шведских крон). Условия были жёсткими: корпус из лучшей шведской стали, механизмы с котлами и вспомогательными устройствами, полная отделка, готовая к немедленному вооружению и выходу в море. Лишь мелкие предметы — компасы, навигационные инструменты, посуда — оставались за пределами контракта. Всё остальное должно было быть готово к 22 октября 1886 года.
За постройкой пристально наблюдал корабельный инженер поручик А. И. Мустафин от Морского технического комитета. Его задача — следить, чтобы каждый болт, каждая переборка соответствовали чертежам и спецификациям, ставшим неотъемлемой частью договора.
Декабрь 1885‑го: на стапелях верфи постепенно вырастал силуэт корабля. Корпус набирали из листов мягкой стали, укрепляя поперечными водонепроницаемыми переборками. Угловая сталь, оцинкованные болты, сосновые доски — всё подбиралось с тщательностью, достойной боевого судна. В машинном отделении предусмотрели даже умывальник, ванну и душ — малая, но важная забота о команде в пекле котельной.
7 августа 1886 года настал час, когда «Кореец» впервые коснулся воды. Торжественный момент: под звуки оркестра и крики «ура» корабль скользнул по спусковым дорожкам в Королевскую гавань Стокгольма. Теперь предстояло довести его до полной готовности.
1 ноября 1886 года «Кореец» вышел на испытания. Пока без артиллерии — вместо орудий чугунный балласт в 204 тонны. Результаты впечатлили. Машины работали безупречно, шведы уложились в срок. Качество корпуса и механизмов признали превосходным. После испытаний «Кореец» отправился в Кронштадт. Там, до 1887 года, его ждали станки под орудия — всё вооружение изготавливалось в России. Лишь когда пушки заняли свои места, корабль можно было считать готовым к службе.
В 1887 году канонерская лодка «Кореец» вступила в строй. Так, в трудах и точности, родился корабль, которому через полтора десятилетия предстояло стать символом мужества у берегов Чемульпо.
Глава 1. «Предчувствие»
(7–8 февраля 1904 г., порт Чемульпо, Корея)
Туман полз над водой, словно рваная марля, едва пропуская рассветное солнце. Порт Чемульпо просыпался неспешно: скрипели швартовы, перекликались грузчики на корейских джонках, где‑то вдали звенел колокол европейского парохода. В воздухе висел запах соли, рыбы и горячего металла — будничный аромат гавани, где сплелись судьбы Востока и Запада.
На борту канонерской лодки «Кореец» уже кипела жизнь. Матросы драили палубу, комендоры проверяли орудия, коки возились у камбуза. Воздух был пропитан смесью запахов: солёная морская влага, горячий металл, дымок из труб, едва уловимый аромат жареной рыбы с берега.
Старший офицер, капитан‑лейтенант Иванов, стоял на мостике, подставляя лицо утреннему ветру. Он вглядывался в линию горизонта, где смутно вырисовывались силуэты японских кораблей.
— Опять стоят, — пробормотал он, поправляя фуражку. — Словно стервятники над падалью.
Рядом, молча, курил трубку боцман Матвеев — коренастый, с обветренным лицом и цепким взглядом. Он давно служил на флоте и умел читать знаки: напряжение в воздухе, нервные взгляды матросов, частые совещания офицеров.
— Не к добру это, ваше благородие, — наконец произнёс он, выпуская клуб дыма. — Чувствую, будет заварушка. Иванов не ответил. Он знал: боцман прав.
В кубрике матросы завтракали, обмениваясь новостями.
— Слышал, японцы уже три дня вокруг кружат, — говорил молодой сигнальщик Петя Смирнов, нервно теребя край рубахи. — Говорят, война вот‑вот начнётся.
— Да брось ты, — отмахнулся кочегар Иван Лыков, огромный, с чёрными от угля руками. — Какие японцы? Они нас боятся. «Кореец» — не шутка.
— А вот и шутка, — усмехнулся мичман Орлов, входя в кубрик. — Господа, не забывайте: мы здесь не на курорте. Сегодня проверка орудий — чтобы всё блестело, как у кота яйца.
Матросы засмеялись, но в смехе чувствовалась натянутость. В кают‑компании офицеры обсуждали последние телеграммы. Капитан 2‑го ранга Беляев, командир «Корейца», сидел за столом, изучая карту. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы слегка постукивали по дереву.
— Господа, — наконец сказал он, поднимая глаза. — Получены сведения: японский флот сосредоточен у входа в залив. Пока без активных действий, но… Он не стал договаривать. Все понимали: это только начало.
Каждый на «Корейце» жил своей маленькой жизнью, не подозревая, что дни эти — последние мирные.
Комендор Пётр Захаров — бывалый артиллерист, отец троих детей. Каждое утро писал письма жене, описывая «скучные будни» на корабле. Втайне же мечтал о скором возвращении домой, где его ждали пироги и детский смех.
Матрос Алексей Громов — недавний рекрут из деревни. Всё ещё восхищался морскими просторами, с любопытством разглядывал иностранные суда и записывал в потрёпанную тетрадку незнакомые слова.
Утром 8 февраля на борт «Корейца» прибыл русский дипломатический курьер. Он передал капитану Беляеву пакет с грифом «Секретно».
— Что там? — спросил Иванов, наблюдая, как командир вскрывает печать.
Беляев пробежал глазами строки, лицо его стало каменным.
— Японцы разорвали дипломатические отношения. Официально войны ещё нет, но… — он замолчал, складывая бумагу. — Приготовьте корабль к возможному бою.
В порту тем временем царила странная суета. Иностранные суда — британский «Талбот», французский «Паскаль», итальянский «Эльба» — держали пары. Их команды явно готовились к чему‑то. На берегу корейские торговцы спешно сворачивали лавки. По улицам бегали мальчишки с криками: «Война! Война!»Вечером матросы собрались у борта, наблюдая за японскими кораблями, которые всё ещё держались на расстоянии.
— Знаешь, — тихо сказал Петя Смирнов, глядя на огни чужого флота, — мне мама письмо прислала. Пишет, что снится ей всегда одно и то же: будто я в белой рубашке иду по полю.
Иван Лыков положил ему руку на плечо: — Это хорошо. Значит, вернётся домой.
— А ты сам‑то веришь?
Лыков помолчал, потом усмехнулся: — Верю. Но на всякий случай молитву выучил. Вдалеке прогремел выстрел — вероятно, с иностранного судна. Матросы вздрогнули, но никто не подал вида.
В кубрике мичман Орлов писал в дневнике:
«8 февраля. Всё странно. Японцы кружат, как волки. Офицеры молчат. Матросы шутят, но глаза у всех тревожные. Что будет завтра? Надеюсь, нам дадут шанс показать, на что способны русские моряки. Хотя… лучше бы этого шанса не было».
На закате капитан Беляев вышел на палубу. Он долго смотрел на воду, потом достал из кармана медальон с портретом жены и дочери.
— Всего несколько дней, — прошептал он. — Всего несколько дней до…
Он не договорил. За спиной послышались шаги — это был старший офицер.
— Всё готово к ночи, — сказал Иванов. — Люди на местах. Беляев кивнул, пряча медальон.
— Хорошо. Пусть отдыхают. Завтра… — он запнулся, но тут же взял себя в руки. — Завтра будет долгий день.
В кубриках матросы писали письма, чинили одежду, играли в шашки. Кто‑то тихо напевал песню, кто‑то молился. В воздухе витало негласное: «Это наш последний мирный вечер». Доктор Николай Семёнович делал обход. Он заглянул в глаза каждому, отметил бледность, дрожь рук, ускоренный пульс. В журнале записал:
«Экипаж в состоянии нервного напряжения. Рекомендовано: усиленное питание, чай с мятой, запрет на спиртное. Но что толку? Завтра они увидят кровь».
Боцман Матвеев обходил палубы, проверяя крепления, тросы, спасательные круги. Он делал это машинально — за двадцать лет службы всё знал наизусть. Но ритуал успокаивал.
— Ты чего не спишь? — окликнул его кочегар Лыков.
— Сплю я, сплю, — буркнул Матвеев. — Просто… проверяю.
— Понимаю, — кивнул Лыков. — Я тоже не могу. Всё думаю: а если завтра?..
— Не думай, — оборвал боцман. — Делай своё дело. И молись.
Ночь опустилась внезапно. Туман сгустился, скрывая японские корабли. Лишь редкие огни пробивались сквозь серую пелену. На «Корейце» горели лишь дежурные фонари. В кают‑компании офицеры сидели в полумраке, пили крепкий чай, говорили мало.
— Вы верите в победу? — вдруг спросил мичман Орлов.
— В победу — нет, — ответил Беляев. — В честь — да. Мы не сдадим корабль.
— Даже если шансов нет?
— Особенно если шансов нет.
За бортом плескала вода. Где‑то на берегу крикнула ночная птица. В кают‑компании офицеры сидели в полумраке, пили крепкий чай, говорили мало.
— Вы верите в победу? — вдруг спросил мичман Орлов, нарушая тягостное молчание.
— В победу — нет, — ответил Беляев, не поднимая глаз. — В честь — да. Мы не сдадим корабль.
— Даже если шансов нет?
— Особенно если шансов нет.
Пётр Захаров сидел в кубрике, писал письмо жене:
«Любушка, если это письмо дойдёт до тебя, знай: я любил тебя и детей больше жизни. Сегодня ночью не спится — всё думаю о вас. Вспоминаю, как ты пекла пироги с капустой, как Ванечка смеялся, когда я кружил его над головой. Если суждено мне не вернуться — береги их. А я буду смотреть на вас с небес. Твой Пётр».