Олег Нетово – Критерий мерки (страница 6)
– Иван Александрович, туточки!
– Так Иван Александрович или Гончаров?
– Без «или» – Гончаров Иван Александрович. Или вам другого Гончарова надо?
– Нам того, который «Обломов» и «Обрыв»…
– Значица правильно все!
– Чё ты под Лескова все косишь – Гончаров отродясь так не писал и не говорил! – наехал на него некто в дредах и с бородкой, заплетенной в косичку.
– А вы кто? – поинтересовался Баба Маня.
– По жизни или тут?
– Тут, на репетиции.
– Чехов.
– А почему в дредах?
– Это Чехов в его развитии через сто лет.
– Он художник – он эдак видит! – пояснил Гончаров, Иван Александрович.
– Понятненько… – Баба Маня поискал глазами помощников, но те, намаявшись с писателями в предыдущие дни, с чистой совестью свалили в административный корпус, оставив начальника и его замшу с имя наедине.
– Горький!
– Опохмелиться бы! – обозначился Горький.
Писательский рой красноречиво загудел…
Баба Маня еще раз повертел головой в надежде увидать своих помощников…
– Господа… художники… Давайте договоримся: сегодня генеральный прогон, завтра вы на Дне города тоже как стеклышки, а вечером вас ждет теплоход – с закусками и прочей благодарностью…
– Нам бы по «соточке» – мы бы такой рэп с нижним брейком сбацали и сегодня и завтра… да хоть каждый день! – ужом взвился кент, стильно татуированный от кистей рук до шеи.
Баба Маня, привыкший иметь дело со старшеклассниками и студентами колледжей, тихо матерившимися на репетициях под присмотром завучей и педагогов-организаторов, слегка оробел.
– Вы, извиняюсь, кто? – от волнения в микрофон спросил он стильно татуированного бузотёра.
– Достоевский я, Федор Михалыч!
– А почему?.. – Баба Маня показал на себе места стильных татуировок Федора Михалыча.
– Так я это, типо только с зоны откинулся… Биографию моего персонажа знаете?
– Да, в курсе, – кивнул Баба Маня. – У нас тут, – Баба Маня обвел взглядом толпу персонажей, – судя по этому делу, треть бывших каторжных…
– Мужики! – сиплым басом рявкнул седой кряжистый старик. – Время зря теряем – у меня еще пологорода не вспахано! – Старик повернулся к Бабе Мане. – Продолжай перекличку, барин! Лев Толстой я!
– Спасибо! – несколько воодушевленный «барином» от самого Льва Толстого, Баба Маня
вновь обрел дар читать список.
Грибоедов, Добролюбов и Жуковский проскочили без заминки, а вот Зайцева встретили в штыки.
– Это не тот Зайцев! – начал Чехов в дредах. – У нас такого писателя слыхом не слыхивали! Это однофамилец из большевистских горлопанов какой-то…
– Иуда! – поддакнул Горький.
– А еще водку с нами пил, гад!..
– Мы уже неделю за историческую справедливость боремся!..
– Справки наведите сначала, а потом в писатели определяйте!..
– Гнать его, паскуду!
– Примазался!
– Партийный подпевала!..
– Зато танцует хорошо! – робко возразил Баба Маня.
– Да и в рот его..! – неожиданно легко и просто согласились с ним.
С Кольцовым тоже вышла заморочка – точно ли в честь поэта улица названа?
– Да какая я вам оптом розница, – уговаривал всех Баба Маня, – Пусть лучше будет одним поэтом больше, чем одним меньше!
– Знову ж скаче добре! – поддержал его Тарас Шевченко.
– А чё хохлы здесь размовляют? – возмутился Ломоносов…
Баба Маня догадался, наконец, закончить перекличку и махнул рукой звукарю – тот включил нужный трек – «Союз писателей» рефлекторно побрёл на исходную позицию и начал репетицию под руководством Айседора.
– А как же зритель поймет, кто есть кто? – повернулась ко мне штабс-ротмистр. – И что это именно писатели, а не босомыки какие?
Я засмеялся, глядя на пеструю толпу пляшущих… Айседор отплясывала впереди них, напоминая движения. Затем выстроила всех в полукруг, лицом к главной трибуне и к нам, сидевшим там с краешку – пришел черед репетировать сольные проходки, во время которых босомыки превращались в писателей – Баба Маня называл каждого в микрофон.
– Вот и ответ на ваш вопрос, Надежда Андреевна… Будем дальше смотреть или пойдем?
Голубушки мои переглянулись.
– Пойдем, наверное – завтра досмотрим, – стали они подниматься.
«Какое счастье, – прочитал я в глазах Марины Ивановны, – что в вашем городке нет улиц Мандельштама, Гумилева, Волошина, Пастернака…»
– И Цветаевой, – подумал я вслух, представив возможное соло Андрея Платонова с дворницкой метлой…
Марина Ивановна, усмехнувшись, благодарно пожала мне руку…
– Вобла! – остановил нас гневный возглас из толпы репетирующих писателей.
Кричал Лермонтов, возмущенный тем, как Айседор мучает неуклюжего и спотыкающегося Чернышевского.
– Кто это сказал? – в микрофон спросил Баба Маня.
– Я! – не стал прятаться Лермонтов. – Во, бля, говорю, какие коленца наш русский великий утопист и последовательный боевой демократ выкидывает!
– Мне послышалось другое… – все так же в микрофон возразил Баба Маня.
Айседор отвернулась, плечи ее вздрагивали…
– Мда, – громко вздохнул Гоголь, – метко выражается русский народ… Замашисто, бойко…
– И Есенина-то нет среди нас, чтоб за Айседора вступиться… – сокрушался Радищев.
– Я за него! – выступил вперед Лесков.
Лесков оказался левшой. С левой руки он заехал Лермонтову в правую скулу – красный кивер с головы поэта покатился по зеленому футбольному полю. Но Лермонтов устоял. Двинув ногой в пах нападавшему, он добавил ему коленом по склонившейся голове и оттолкнул прочь – падай, дескать, с богом…
Сталинскими соколами налетели на Михаила Юрьевича друзья Лескова – Фадеев с Фурмановым.
Известное дело: дворяне меж собою все родня – за Лермонтова впрягся Толстой. За шкирки оттащил он соколиков в разные стороны, а потом, сдвинув руки, стукнул их лбами…