Олег Мушинский – Ангелы постапокалипсиса: Голод (страница 9)

— Да, о своей репутации он позаботился, — согласился Факел. — Но вот что странно. У него на груди здоровенная бесовская татуировка. Такую так просто не сведешь и не спрячешь. Стало быть, он был убежденным адептом культа, а не просто заблудшей овцой. И неужели никто ничего не заметил?

Староста в очередной раз вздохнул. Очевидно, в данном случае это означало утвердительный ответ.

— Как давно он в Дубровнике? — спросил Факел.

— Так местный он, — сразу ответил староста; даже как-то духом воспрял от того, что хоть на какой-то вопрос у него есть точный ответ. — Из Чекушек, — и добавил в ответ на вопросительный взгляд инквизитора. — Деревенька такая была за рекой, тут версты три, не более.

Он махнул рукой на окно. Деревенька была примерно в направлении лесопилки.

— Была? — переспросил я.

— Всё так, — подтвердил староста. — Пару лет назад там все перемерли от чумы. Один только плотник и остался. Инквизиторы его, кстати, тогда проверяли. Сказали — чист. А я что же? Мне сказали, я и поверил. У меня полномочий перепроверять за вами нет.

Факел недовольно махнул рукой. Мол, здесь понятно, дальше давай. А дальше ничего примечательного и вовсе не было. Деревушку спалили от греха подальше, а плотник перебрался в Дубровник. Он и раньше нелюдимым слыл, а тут и вовсе в себе замкнулся. Никого это не удивило.

— Вот, стало быть, и всё, господа инквизиторы, — так закончил староста свой рассказ.

— Да нет, Василий Никанорыч, не всё, — ответил Факел. — Получается, к культу он уже здесь примкнул. Такое случается, что человек в годину бедствий утрачивает веру. Случается… Но если он тут примкнул, то, получается, было к кому примыкать.

Староста, старательно кивавший в такт его словам, машинально кивнул и на последней фразе, после чего вздрогнул и испуганно вскинул голову, одновременно втягивая ее в плечи. Выглядело забавно, словно бы черепашка из панциря выглянула. Видел я их в Петроградском зоопарке, когда захаживал туда с одной своей знакомой. Точь-в-точь нынешний Василий Никанорыч.

— Так это что же у нас получается? — встревоженно произнес староста, не решаясь озвучить очевидное.

За него это сделал Факел.

— А получается, Василий Никанорыч, что не единственный он тут культист был.

— Так вы ж еще двоих подстрелили, — тотчас напомнил староста.

— Эти уже после пришли, — ответил Факел. — Думаю, сбежали от нас в Петрозаводске.

— Так, может, и он с петрозаводскими где-то пересекся? — предположил староста.

Факел согласился, что может быть и так, и поинтересовался, кто из горожан живет в Дубровнике со времен чумы в Чекушках. Как оказалось, "почитай все", включая, кстати, и самого старосту, который клятвенно нас заверил, что он, конечно, ни в коем разе и ни сном, ни духом.

— А, может, это кто-то из беженцев? — предположил староста. — Они аккурат с того времени пошли.

Он достал из ящика стола папку с бумагами, сверился с ними и заявил, что да, буквально на днях два года будет, как первые беженцы у него зарегистрированы.

— Это, значит, с начала осады Новгорода, — прикинул Факел, задумчиво оглаживая подбородок.

Староста немедля поддакнул, что так оно и есть. Новгородские пришли первыми, да и сейчас многие ими записываются. Фронт-то там то туда, то сюда ходит. Сам город исправно держится, но бесы по всей округе шастают. Вот люди и бегут.

— Проверим, — сказал Факел, но прежде чем староста успел вновь поддакнуть, он уже и рот раскрыл, инквизитор с другой стороны зашел: — Только ты мне вот что скажи, Василий Никанорыч. Это что же, два года у тебя люди пропадают, а ты, как сам говоришь, ни сном, ни духом?

Староста побледнел.

— Позвольте! — негромко произнес он. — Какие два года? Люди начали пропадать всего лишь недели три назад.

Он сверился с бумагами и добавил, что первый городской житель исчез и вовсе десять дней назад, а три недели — это потом полицейский среди беженцев накопал.

— Угу, — сказал Факел. — Это похоже на правду. Значит, десять дней вы искали своими силами, а потом ты, Василий Никанорыч, обратился за помощью?

Староста заверил нас, что так оно и было. Люди уж очень из-за слухов о людоеде взволновались. Пришлось, так сказать.

— Пришлось, — повторил за ним Факел. — Вопрос только: кому? Ведь ты, Василий Никанорыч, той телеграммы не отправлял.

Инквизитор остановился у стола старосты и строго уставился на того. Тот весь сжался. Его взгляд буравил бумаги перед ним, словно надеясь отыскать там правильный ответ, но никак не находил.

— Брось темнить, Василий Никанорыч, — сказал Факел. — Мы всё равно раскопаем, кто ее отправил. Телеграмма — это документ, а документ подразумевает учет. Время только жалко тратить.

— И просьба о помощи — это не преступление, — добавил я. — За нее точно не накажут.

— Да как сказать, — едва слышно прошептал староста.

Мы с Факелом переглянулись, и мой товарищ, не теряя времени, насел на него всерьез. Кто может наказать за обращение в инквизицию, окромя культистов?! В общем, до обвинения в ереси тут оставалось буквально пол шажочка. Бедного старосту уже трясло. Ну еще бы! Ересь по нынешним временам — измена, только вместо петли изменника ждал костер. Незавидная перспектива.

— Если не так, самое время рассказать нам всё, — сказал я.

Староста тотчас поклялся Христом богом, что всё не так и до сего дня ни о каких культистах он и слыхом не слыхивал.

— Это всё военные наши! — жаловался он, прижимая руки к груди. — Секретность у них. А молчать велено мне. И куда прикажете деваться? Мы ж от них полностью зависим, господа! Не подпишут приемку грузов — и никаких пайков нам. Лебеду жрать будем, а у меня — полтыщи человек только по учету проходит. Да еще бродяги эти, будь они неладны! И хоть разорвись между вами всеми.

Он руками показал, что уже разрывается на части. Факел его еле успокоил. А вот нечего было так запугивать человека!

Малость успокоившись, староста вздохнул и поднялся на ноги. Позади него стоял массивный шкаф. Дверцы были заперты на замок. Ключ от него висел у старосты на шее. Отперев шкаф, староста достал лист бумаги.

— Вот, господа, читайте сами, — убитым голосом произнес он.

Факел взял бумагу и подошел к окну. Тут было светлее. Бумага оказалась телеграммой, датированной двумя месяцами ранее. Отправителем значился штаб фронта за подписью лично генерала Алексеева. Это наш командующий.

Далее шел гриф "совершенно секретно", прочие атрибуты и, наконец, текст, извещавший руководство города Дубровник о проведении профессором Леданковым важного военного эксперимента в их районе. Телеграмма требовала не только оказывать профессору всяческое содействие, но и сохранять в строжайшей тайне всё, что касается эксперимента и самого профессора. Излишнюю болтливость обещали карать по законам военного времени. Это расстрел. Тоже не сахар, хотя и лучше костра.

— И кто этот профессор? — спросил Факел.

Староста пожал плечами.

— Я и видел-то его всего пару раз, — признал он. — Сидит у себя, как медведь в берлоге, а чем занимается — не знаю, и уж простите, и знать не хочу.

— Что ж, по крайней мере, теперь ясно, что тут понадобилось культистам, — сказал я.

Глава 3

Наука у нас была в привилегированном положении. Не всегда, понятное дело, а после того, как жаренный петух клюнул.

Рассказывают, будто бы до Апокалипсиса к ученым чаще как к чудакам относились. Мол, сидит себе, придумывает чего-то да сложившийся порядок нарушает. Хотя если чего полезного надумал — можно и к делу пристроить, но это ж прежде всего хлопоты, а уже потом обещанная польза. Лучше уж теоретики всякие. Вот придумал Менделеев периодическую систему элементов — и российской науке честь и хвала, и процессы никакие перестраивать не надо. Кто как пахал, тот и дальше так пашет, а какие элементы при том меж собой взаимодействуют, про то пусть у кого положено голова болит.

Когда пришла Великая война с Апокалипсисом, стали, наоборот, больше привечать практиков. Танки, подводные лодки, боевые дирижабли — это, понятное дело, в первую голову, но и остальное тоже не во вторую очередь.

Тут вся штука в том, что с этими изобретениями наперед не всегда угадаешь, где оно лучше сработает. Вот взять, к примеру, велосипеды, на которых шустро гоняют наши самокатчики — их ведь вовсе не для войны изначально придумали, а какое средство для быстрого маневра получилось! Да и вообще, фронт, как ни крути, на тыл опирается, и без одного быстро не станет и другого.

Поэтому в верхах взялись, наконец, за ум, да не за свой, и стали науки поддерживать всеми силами. Мичуринские сады по всему северу протянулись, а раньше, как говорят, у него один-единственный питомник был с сарайчиком. Когда в Канаде по зиме все плодовые померзли, окромя мичуринских сортов, благодарные американцы поднесли Мичурину орден с бриллиантами и к себе вовсю сманивали, но нам такой специалист и самим нужен. А до войны, небось, махнули бы рукой: да пускай едет, у нас этих нарушителей спокойствия просто завались.

В общем, теперь, если ученый над чем-нибудь полезным работал, ему все условия обеспечивали и поддержка действительно была на самом высоком уровне. И, кстати, командующий фронтом — это не самый высокий уровень. Это вообще середнячок. Серьезные проекты у нас курировал лично Его Величество.

Вместо ужина мы отправились с визитом к профессору Леданкову. Идея, разумеется, принадлежала Факелу. Впрочем, после того, как он так надавил на старосту, на ужин бы нас всё равно не пригласили.