Олег Морозов – Психолог для смерти (страница 2)

Ее голос оставался ровным, но я, профессиональный эмпат, натренированный улавливать малейшие нюансы, почувствовал ту чудовищную, нечеловеческую боль, что стояла за этими словами. Боль размером со вселенную.

– Радость за тех, кто прожил долгую, счастливую жизнь и уходил в окружении любящих людей. Гнев на тех, кто отнимал жизнь у других из жадности или жестокости. И скорбь. – Она сделала паузу, и мне показалось, что тишина в кабинете стала еще плотнее. – Бесконечная, всепоглощающая скорбь по каждому, кого я забирала. Я начала видеть не просто обрывающуюся нить. Я начала видеть мир, который рушился вместе с ней. Недописанные книги, несказанные слова любви, несбывшиеся мечты, дети, которые никогда не вырастут… Я тону в этом океане чужих потерь.

Она подняла на меня свои темные, бездонные глаза, и впервые они сфокусировались на мне, словно она, наконец, увидела не просто функцию, а человека.

– Я устала, Олег, – сказала она. – Я больше не могу. Эти чувства… они разрушают меня изнутри. Они мешают мне. Я больше не могу выполнять свою работу так, как раньше. Я прихожу за солдатом на поле боя и вместо того, чтобы забрать его, я плачу над ним. Я прихожу за стариком в больнице и часами сижу у его кровати, слушая его истории. Я стала… неэффективной. Я хочу вернуть все как было. Я хочу снова стать пустой. Бесстрастной. Я хочу, чтобы вы помогли мне. Избавьте меня от этих… человеческих эмоций.

Я молчал. Передо мной сидела самая невозможная, самая абсурдная пациентка в истории психологии. Помочь Смерти излечиться от сострадания. Помочь ей снова стать идеальной машиной для убийства. Это было за гранью любой этики, любой логики, любого человеческого понимания. Это был запрос на то, чтобы сделать мир еще более жестоким и безразличным местом.

Но я был специалистом. А передо мной был пациент, который страдал. И его страдание, каким бы фантастическим ни был его источник, было реальным. Я чувствовал его каждой клеткой своего тела.

– Хорошо, – сказал я, сам не веря своим словам. Мой язык произнес эту фразу автоматически, как будто сработал профессиональный рефлекс. – Давайте попробуем. Расскажите мне о своей… жизни. Расскажите мне историю. Любую. Первую, что придет на ум. С чего все началось?

Велена на мгновение задумалась. На ее идеальном, бесстрастном лице впервые отразилось нечто, похожее на слабую, печальную улыбку. Эта улыбка не коснулась ее губ, но промелькнула в самой глубине ее глаз, как далекая, умирающая звезда.

– Хорошо, – сказала она. – Это было давно. Тогда еще стоял Вавилон, а люди верили, что звезды – это глаза богов…

Глава 3

Я откинулся в кресле, стараясь, чтобы мои движения были плавными, расслабленными, профессиональными. Я сложил руки на животе, принял позу внимательного слушателя. Это был мой рабочий ритуал, моя броня. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, но я надеялся, что она этого не видит и не слышит. Я превратился в слух. В зеркало. В психолога, готового принять историю своего пациента, какой бы бредовой, какой бы фантастической она ни казалась. Моя задача – не в том чтобы верить. Моя задача – слушать, анализировать и находить правильные решения.

– Вавилон, – повторила она, и ее взгляд расфокусировался, словно она смотрела не на стены моего кабинета, а сквозь них, сквозь пелену тысячелетий. – Город из обожженной глины и непомерных амбиций. Жаркий, пыльный, пропахший терпкими благовониями, потом тысяч тел и вечным, липким страхом перед богами, которые, как верили его жители, были так же жестоки и капризны, как их собственные цари. Я не любила этот город. Слишком много шума. Слишком много суеты. Слишком много жизней, которые считали себя вечными, строя башни до самого неба.

Ее голос оставался ровным, но в нем появились новые оттенки, краски, которых не было раньше. Я, как специалист, мог бы назвать это «эмоциональной окраской повествования», признаком того, что пациент погружается в свои воспоминания. Но это было нечто большее. На мгновение мне показалось, что я чувствую сухой, горячий ветер на своей коже. Что я слышу далекий гул древнего, чужого города. Я списал это на собственную усталость и силу ее внушения. Она была невероятно убедительна.

– Моей работой в тот день был старик. Звездочет по имени Набу-аххе-иддин. Он жил на вершине одного из малых зиккуратов, в крошечной келье, стены которой были от пола до потолка покрыты картами звездного неба, начертанными углем прямо на глине. Ему было девяносто три года. По тем временам – почти вечность. Он умирал не от болезни или раны. Он умирал от старости. Его время просто… истекло. Как истекает срок годности у вещи.

Она сделала паузу, и я инстинктивно подался вперед, боясь пропустить хоть слово.

– Я пришла, как всегда. Незаметно. Бесшумно. Я прошла сквозь стену его кельи, как дым проходит сквозь щель. Он лежал на простой циновке, худой, высохший, как стручок, оставленный под палящим солнцем. Но его глаза… они были ясными. Яснее, чем звезды, которые он изучал всю свою жизнь. Он смотрел не на меня. Он смотрел в открытое окно, на бархатное, усыпанное бриллиантами ночное небо.

– Я знала, что он меня не видит. Люди обычно не видят меня, пока я не коснусь их. Я – как давление, которое меняется перед грозой. Его можно почувствовать, но нельзя увидеть. Я подошла и встала у его изголовья и приготовилась сделать свою работу. Протянуть руку, коснуться его лба и разорвать тонкую, серебристую нить, что связывала его с этим миром. Это просто. Как сорвать сухой лист с ветки. Без усилий. Без эмоций.

– Но он заговорил. «Какая красивая ночь», – сказал он, его голос был тихим, как шелест песка. – «Посмотри, Велена. Вон та, самая яркая. Они называют ее Иштар. Глупцы. Это не богиня. Это просто… свет. Свет, который летел к нам тысячи лет. Он летел, когда меня еще не было. И он будет лететь, когда меня уже не будет. Разве это не чудо?»

Я замер. Мой профессиональный скептицизм, моя броня, трещала по швам. Она говорила так, словно это было вчера. Она помнила его имя. Набу-аххе-иддин. Язык сломаешь. Такие детали невозможно выдумать на ходу. Это было не похоже на бред. Это было похоже на свидетельство.

– Он назвал вас по имени? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

– Да, – кивнула Велена, ее взгляд вернулся из древних времен ко мне. – Он был звездочетом. Он видел не только то, что есть, но и то, что должно быть. Он видел закономерности. Он видел циклы. Он знал, что я приду. Он ждал меня. Но он не боялся.

– Он повернул голову и посмотрел прямо на меня. И я впервые поняла, что он меня видит. Не как призрака, не как чудовище из детских страшилок. А как… собеседника. «Ты, должно быть, устала», – сказал он. – «Видеть все это. Снова и снова».

Ее голос дрогнул. Едва заметно, на полутоне, но я это услышал. Первая трещина в ее идеальном, безэмоциональном фасаде. Я почувствовал укол профессионального азарта, смешанного с иррациональным страхом.

– И в этот момент, – продолжила она, – я почувствовала это. Впервые за всю свою бесконечную… жизнь. Не жалость. Не удивление. А нечто иное. То, что вы, люди, называете… уважением. Я смотрела на этого маленького, хрупкого старика, который всю свою жизнь смотрел в бездну и не боялся ее. Который встречал меня, свой конец, не с проклятиями или мольбами, а с сочувствием. С сочувствием ко мне.

– Я не смогла, – прошептала она, и это слово прозвучало в тишине кабинета как признание в самом страшном преступлении. – Я не смогла его забрать. Я просто стояла там, в его келье, до самого рассвета. А когда первые лучи солнца коснулись глиняных стен, он улыбнулся и ушел сам. Тихо. Спокойно. Словно просто заснул, устав от долгого дня.

Она замолчала. В кабинете снова воцарилась тишина. Но это была уже другая тишина. Наполненная эхом древнего города, запахом пыли и мудростью старика, который не боялся звезд.

– Это был первый раз, когда я нарушила порядок, – сказала Велена, глядя на свои руки, словно они принадлежали кому-то другому. – Первый сбой в механизме. После этого все пошло не так.

Глава 4

Она замолчала, и тишина, воцарившаяся в кабинете, была тяжелой, наполненной эхом давно ушедших веков и запахом пыли вавилонского зиккурата. Я сидел неподвижно, моя профессиональная маска бесстрастного наблюдателя дала трещину. История, которую она рассказала, была… идеальной. Слишком идеальной. В ней были детали, которые невозможно выдумать на ходу – имя звездочета, его слова, описание кельи. В ней была логика, психология, драма. Если это и был бред, то это был бред гения.

Мой разум психолога отчаянно цеплялся за рациональные объяснения. Возможно, она историк с невероятной памятью, страдающий от диссоциативного расстройства. Возможно, она актриса, настолько вжившаяся в роль, что потеряла связь с реальностью. Но ни одна из этих теорий не могла объяснить главного: того ощущения подлинности, которое исходило от нее. Я не просто слушал историю. Я чувствовал ее. Я чувствовал уважение, которое она испытала к тому древнему старику. Я чувствовал ее растерянность от первого сбоя в ее вечном, отлаженном механизме.

Я откашлялся, возвращая себя в рамки сеанса. Моя задача была не восхищаться ее повествованием, а анализировать его.