Олег Моисеев – Во имя искусства (страница 30)

Вечеринка в красном свете произошла в доме у озера где-то через полгода после того, как Ника попала туда. Это была одна из «гениальных» идей Дениса. Он пару дней возился с освещением и интерьером внутри комнат, чтобы воплотить её в жизнь. Это был первый раз, когда Ника увидела внутри дома кого-то помимо клиентов и троицы ублюдков. Из-за большого объема работы и размаха задуманного мероприятия Денису пришлось искать помощь на стороне. Так в доме впервые появились пара кухарок и что-то вроде администратора. Девушка посчитала это своим шансом вырваться из этого ада, если ей удастся передать с кем-то из них весточку наружу. Просить их обращаться в полицию было бесполезно, так как начальник местного отделения проводил в доме очень много времени. Но её надеждам суждено было разбиться об жестокую действительность… За день до вечеринки в красном свете в доме появились три женщины, поначалу испуганные, (вероятно Денис имел на них какой-то компромат) но позже ставшие абсолютно равнодушными. Ника могла лишь догадываться, но скорее всего причиной их внезапной смены настроения стала щедрая оплата услуг. Денис отнюдь не был глупым и прекрасно понимал, что за молчание нужно платить. Позже эти три женщины стали появляться в доме у озера гораздо чаще. Они вежливо улыбались клиентам и вели себя как хорошо вышколенная прислуга, исправно выполняя свои обязанности. Тем не менее, ни одну из них ни разу не уводили в комнаты. Видимо их договор с Денисом не предусматривал оплату подобных услуг. И чем чаще эти женщины появлялись в доме, тем больше в их глазах сквозило равнодушие к несчастным детям и презрение к самой Нике. Последнему поспособствовал Денис. Где-то через год Ника узнала, что он рассказал этим работницам историю о том, что она, будучи наркоманкой, сама напросилась работать в дом у озера, предложив в пользование собственные дырки и малолетнюю дочь в качестве «товара» для клиентов. К тому времени девушку это уже мало интересовало, и Ника успела понять, что надеяться на помощь от этих трёх женщин не стоит. Денис явно не скупился, оплачивая их труд, так что даже не сочини он ту историю, они всё равно вряд ли бы захотели терять такой заработок. Их последующая судьба осталась для Ники загадкой. Вполне возможно, что после того, как Денису и его товарищам пришлось экстренно закрывать своё «славное» заведение, этих трёх женщин постигла та же участь, что и Нику. В конце концов, они являлись свидетельницами царивших в доме извращений… Девушка даже надеялась на это. За своё равнодушие и презрение к чужой боли эти работницы заслужили участь куда худшую, чем досталась Нике. Однако если им точно так же получили по пуле в голову и безымянную общую могилу в лесной глуши, то девушку это вполне устраивало… Иронично, что убил Нику тот самый риелтор. Его подельники решили, что тому тоже пора «запачкать руки»… Понадобилось довольно много времени прежде чем он, заливаясь слезами, нажал на спусковой крючок пистолета, перед этим вновь признавшись девушке в любви, чтобы это не значило из его уст…

Спустя какое-то время дом у озера купил Герман. Тогда он ещё не имел ни малейшего представления о существовании призраков, и эта покупка чуть было не стала для него роковой. Этот промежуток времени Ника знала лишь со слов самого писателя… Дом у озера был буквально пропитан болью и страданиями погибших детей, что превратило его в идеальное жилище для мстительного духа. Настолько мощного, что он поглотил души всех убитых детей и мог буквально высасывать жизненные силы из живых людей, посмевших задержаться внутри дома на несколько дней. Герман узнал об этом слишком поздно… Как говорил сам писатель – ему помогли выбраться из той передряги, но он никак не мог вспомнить кто его спас. Собственно, как раз-таки после этого у него и пробудился дар видения мертвых. Последовавшие за этим события Ника уже помнила слишком хорошо, так как она сама чуть было не стала причиной гибели Германа, попав под власть другого сильного призрака… Но всё обошлось благодаря самому писателю и его удивительной силе духа, пробудившейся вместе с новообретенным даром.

– Ну и мерзость… – тихо произнес Герман, разглядывая одну из картин, оборвав поток воспоминаний Ники.

На полотне изображалась свиноподобное существо с кривыми конечностями, пришитыми к рыхлому бледному телу грубыми чёрными нитками. Рыло монстра было щедро забрызгано кровью его жертвы, которую тот терзал, подмяв под себя безразмерным пузом, покрытым мерзкой белесой щетиной.

– Ты сам прекрасно знал куда мы идём, – пожала плечами девушка. – Но вживую это выглядит ещё отвратительнее. Если это считается искусством, то я даже не знаю, что и сказать…

– Да уж… – протянул писатель, почесывая затылок и продолжая разглядывать картину, стоящую перед ним.

– Иногда людям полезно взглянуть на что-то отвратительное, чтобы понять какой прекрасный мир их окружает, – раздался голос за его спиной, – или же стоит смотреть на такие вещи для того, чтобы увидеть, как много в их жизни того от чего иногда наоборот не стоит отводить взгляд. В этой картине изображено консюмеризм капиталистического общества по отношению к женщинам. Если вкратце.

Рядом с Германом возник высокий молодой мужчина худощавого телосложения, одетый в черную шелковую рубашку, с вальяжно расстегнутыми пуговицами сверху, и черные брюки. Его лицо имело довольно приятные черты, которые портила брутальная практически квадратная челюсть, покрытая легкой щетиной. Тёмные волосы мужчины были зачесаны назад. Их покрывал такой густой слой геля, что его наверно бы хватило чтоб измазать им самого владельца этой шевелюры с головы до пят.

– Я автор сего творения, – кивнул мужчина. – Стефан Дмитров.

Он протянул писателю руку.

– Стефан? – усмехнулась Ника, разглядывая художника. – Спроси нет ли у него старшего брата Дэймона?

– Герман Отт, – ответил на рукопожатие писатель.

– О, я знаю кто вы! – улыбнулся Стефан. – Заприметил вас ещё на входе в галерею. Очень приятно, что такой именитый автор, как вы, интересуется творчеством такого скромного художника, как я.

– Мне всегда любопытно посмотреть на современное изобразительное искусство, – не моргнув глазом, соврал Герман. – Даже если оно такое…

– Мерзкое? – с легкой улыбкой на устах спросил художник.

– Я бы скорее сказал – специфическое, – ответил писатель.

– Вы, как никто другой должны понимать всю ценность подобного творчества, – сказал Стефан. – Вы же сами занимаетесь чем-то подобным. Вы изображаете похожие картины словами на бумаге, а я делаю это кистью на холсте.

– Может и так, но…

– Конечно, литература не настолько требовательна к мастерству нежели живопись, в силу понятных причин, – самодовольно улыбнулся художник. – Но вдохновение воздействует на каждого творца по мере его скромных возможностей, не так ли?

Герман еле заметно ухмыльнулся. Ему определенно доставит удовольствие этот странный диалог.

– Вот он мудак, – констатировала Ника.

Она ожидала что их собеседник отреагирует на её слова.

– Я так понимаю вы поклонник Бэкона? – спросил писатель, делая вид что продолжает внимательно изучать картину.

– И да, и нет, – произнес Стефан. – Сложно отрицать, чтобы такой знаменитый мастер не повлиял на моё творчество, как и вам будет сложно отрицать, что вы черпали вдохновение в романах Стивена Кинга, но я предпочитаю куда менее известных авторов в этом жанре.

– Интересно будет послушать, – ответил Герман, пропустив мимо ушей шпильку самодовольного художника.

– Вряд ли, – покачал головой Стефан. – Понимаете ли, имена этих авторов настолько малоизвестны, что человеку непосвященному они абсолютно ничего не скажут.

– То есть вы решили подражать им даже в этом? – как бы невзначай уточнил Герман.

– Немного не понял вашего вопроса…

– Не забивайте голову, – улыбнулся писатель. – Это просто мысли вслух.

– Позвольте я проведу вам экскурсию, – предложил Стефан.

– С превеликим удовольствием, – кивнул в ответ Герман.

Художник неторопливо зашагал вдоль ряда картин.

– Признаюсь, я читал несколько ваших книг, – сказал он. – Как вы и сами могли понять, мне далеко не чужд жанр ужасов.

– Это я заметил, – ответил писатель, разглядывая очередную картину, на которой был изображен некий гибрид волка и человека с налитыми кровью глазами и ощеренной пастью. Части тела существа сшивались между собой всё теми же грубыми черными нитками, превращая его в некую мозаику из косматой шерсти и смуглой кожи.

– Я смотрю этот Стефан тоже любит всё сшивать, – подметила Ника, подойдя поближе к полотну.

– Конечно, сам я предпочитаю нечто более изящное в этом жанре, – продолжал Стефан.

– Например? – повернулся к нему Герман. Теперь ему вправду стало любопытно.

– Кэмпбелл, Эйкман, – перечислил художник. – Я больше тяготею к британской школе ужасов.

Герман кивнул.

– Не подумайте ради Бога, что я пытаюсь вас задеть, – улыбнулся Стефан. – Вы же и сами прекрасно понимаете, что у людей могут быть совершенно разные вкусы в литературе.

– Разумеется, – ответил писатель.

– Я больше люблю то у чего есть свой особый вкус, а у британцев этого хоть отбавляй. Выверенная работа со слогом, интересная подача и целая куча необычайных образов, – художник явно забавлялся. – Из вашего творчества мне особенно понравилось произведение, которое имеет мало общего с жанром ужасов.