Олег Матвеенко – Судьба в небесах. Книга третья. Тихие реки славян (страница 4)

– Пока робот не прочухался, кота бы лечебного Михалычу подсунуть. – Сергей уселся верхом на лавку, как на коня.

– И собаки сторожевые нужны.

– Не люблю этих пустобрешек. – Руслан присел рядом на табурет.

– Не надо здесь свои фобии выставлять. Собаки не росомахи, они своим хозяевам веками жизнь спасали. Мой род не прервался только потому, что у матери прадеда сторожевой пес был.

– Расскажешь? – Лешка от любопытства засучил ногами.

Сергей переглянулся с Русланом, но решил поделиться старой семейной историей.

– Владимиру лет пять тогда было… и жили они под Сталинградом, в доме его бабушки. Однажды утром он увидел, как на улице за штакетником блестят немецкие каски. Какие у наших солдат бывают, он знал. Его отец летом прибегал из части на ночь. Без ружья, но с каской. Город тогда начали сильно бомбить.

– Налеты на Сталинград в августе сорок второго?

– Скорее всего. Потому что отец поутру сильно ругался с его мамой и с бабушкой. Он хотел, чтобы они ушли за Волгу к его родне. – Сергей подался вперед, вцепившись в лавку. – Две бабы с дитем и через Волгу… не смогли.

– Да их там и не пускали… по приказу. – Лешка хотел озвучить номер приказа, но передумал.

– И вот пришли немцы. Во двор заходили медленно, с опаской. Собака начала на них лаять. Мать с бабкой кинулись прятать козу и свинку… кто ж думал. А Володя успел рассмотреть этих озверевших душегубов и быстро заполз в собачью будку. Пес тоже понял: пришли твари с ружьями. Залез в будку и прикрыл собой ребенка. – Сергей сглотнул, посмотрел на внимательного пацана и пропустил часть трагической истории. – Когда фрицы из дома тащили тело бабушки за ноги, ее голова стучала о каждую ступеньку крыльца. Этот стук преследовал Владимира до конца жизни. Пес не выдержал и начал рычать громко и зло, до хрипоты. Его тут же пристрелили. Наверное, из пистолета, потому что пули застряли в мертвой собаке.

Сергей разволновался, отхлебнул из фляжки и дернул носом.

– Ночью случайно его нашла мать в этой будке за мертвой собакой и на руках понесла к близкой Волге.

– Я не помню свою мать, – Лешка растер ладонью капнувшую на скамью слезу. – И нет у меня семейных историй, а они, оказывается, не всегда добрые. Так она до родственников добралась?

– У свекрови на следующий год она родила второго сына. Когда ее муж в сорок седьмом вернулся к родителям из плена, он не хотел признавать дитя своим и всю жизнь называл его Краутом.

– Это «фриц» по-американски, – пояснил Лешка Руслану, натирая свои раскрасневшиеся, выпученные глаза.

– Это прозвище хуже, чем «фриц». И всю жизнь парня попрекал: «Ты мелкий, жилистый, не в нашу породу!»

– Ну и что? – вступился Руслан. – Моя прапрабабка рожала и до войны, и в оккупации, и после. До и после были носатыми и с татарскими скулами, а дети войны получились цыганистыми и курносыми. Она долго еще жила. Чуть до сотни лет не дотянула. Ее в старости повзрослевшие внуки доканывали: «Понимаем, война была. От кого рожала? Признайся!».

– И?

– Молчала, как партизанка на допросе. А потом у внуков пошли правнуки. Цыганистые и скуластые вперемешку. И мне достались и азиатские скулы, и кирпатенький нос. Жили предки на черноземах, а южнорусские степи всегда были проходным двором. Народ там понамешался, как дворняжки в Москве!

– Моя мать заканчивала эту историю в другой плоскости, – Сергей серьезными серыми глазами посмотрел на опечаленных собеседников. – Если коротко, то этот “фриц” вырос, работал в горячих цехах и на вредных производствах, а у нас этих вонючих заводов в городе хватало. Женился. К удивлению, на поволжской немке. Ютились семьей по заводским общагам. Он успел заделать двух пацанов, но заболел туберкулезом. Жена ушла, а потом и вовсе уехала в Германию. Сыновей пришлось отдать в Суворовское училище. И они, будучи русскими военными пенсионерами и “фрицами” по происхождению, добровольцами сгинули в следующей войне России. Уже в нашем веке.

– Ты про российско-украинскую полувойну?

– О ней. Тут воюем, тут не воюем. Там рыбу заворачиваем, а здесь газ качаем за деньги или спецназ пускаем бесплатно…

Руслан открыл заслонку, отодвинул кочергой прогоревшие дрова в сторону и заложил новые. Все долго смотрели на подлизывающийся к поленьям огонь. Робот неожиданно дернулся, жалостливо запикал и затих.

– А вы чего ни с того ни с сего о прабабках судачить стали? – удивился Алексей. – То про родителей толком ничего не могли рассказать, а то войны начали вспоминать.

Старшие товарищи обожгли друг друга укоряющими взглядами и резко засобирались по делам. Сергей залил из закипевшего ковшика воду в кувшин.

– Пойду отваром Михалыча отпаивать.

– А я схожу за торфом на ночь, – Подхватился Руслан. – Петрович, конечно, был гадом и предателем, но без него дюже хлопотно стало.

– Петрович был шпионом и диверсантом. А служил всю жизнь княгине, пока мы его на дыбе не замучили, – Лешка погладил чуть просветлевшего робота. – Так что он был кем угодно, но не предателем.

***

Руслан нещадно топил маленькую грудку торфом. Печь ворчала с подвыванием, а иногда с коротким тоненьким писком. Сергей вместе с роботом подключал термопанели через старый самопальный коммутатор. Лешка кормил измученного болезнью Михалыча.

– Давай, вливай, не стесняйся! – подбадривал паренька монах. – Мне в Саркофаге силы нужны.

– Да Вы кусочек курицы прожевать не можете…

– Подключаю Саркофаг! – громко объявил Сергей.

Все замерли в ожидании, но ничего не случилось. Громоздкое устройство, реально похожее на помпезный гроб, осталось бездыханным.

– И почему он не работает?

– Эх, Леша! – Михалыч проглотил не разжеванный кусок курицы. – Скоро все ответы мы от тебя будем ждать.

– Чужие ответы из чужой памяти. Своего ничего не помню. Даже про маму, – пацан кивнул в сторону старших товарищей. – Они говорят, что тоже про семью не помнят, а вчера прабабкам своим кости перемывали…

– Давай, корми. – Михайлович хлебнул полную ложку остывшего супа и незаметно показал иссохший старческий кулак Сергею.

– А я что? – развел руками бывший рыбовод и полез опять ковыряться в коммутаторе.

– Корми, корми. Мне этот суп нужно еще успеть переработать.

– Подключаю!

Саркофаг мигнул огоньками и тихо заскрипел. Робот воткнул в него свой штекер и начал тестировать агрегат.

– А разве в Саркофаге нет своей Смотрительницы?

В одном костюме, мокрый от пота, Руслан присел ближе к окну немного охладиться.

– В нем должен быть хороший медицинский эксперт, а Смотрительница элементарно не поместится, – рассудительно ответил Лешка.

– Смотрительницы невероятно вредные, и этот эксперт может быть не лучше. Вам обязательно лезть в этот гроб? Вы же почти поправились.

– “Почти” в моем возрасте не считается! Ты не представляешь, сколько надо здоровья на дружбу с москалями.

35

Светлая солнечная зима уже пообещала прощание, вымораживая по ночам последние сугробы, вдруг передумала и заметелила по новой. Приехавшая на санях еще по старому зимнему снегу дружина Афанасия поселилась в холле, пировала сутками напролет и клала свои “приборы” на коварства погоды.

Понимая, что кобылы могут не дождаться тепла и начать жеребиться, Руслан с конопатым Еськой сложили в конюшнях небольшие печи из нарезанного в карьере камня. Не трезвеющий Михалыч заматерил эту самодеятельность, внятно выговорил лишь: «Спалите тут все на хрен». Следить за животными и птицей после ночных попоек с гостями сил у него не было. Бородатые мужики пили, как верблюды, и Сергей с трудом успевал синтезировать им на Саркофаге крепленное пойло. Зато они дружно и обильно мочились в селитряницу, устроенную монахом между сортиром и свинарником. Страдающий от запахов Сергей время от времени допытывался у Алексея:

– Где можно купить готовую селитру?

– В Китае, – неуверенно отвечал мальчишка.

– Ты лучше поставь забор высокий, тогда во дворе меньше будет пахнуть и свиньями, и человеческим навозом, – посоветовал как-то Руслан.

– Заборы надо ставить летом…

– К лету ты задохнешься вместе с этими московскими собаками!

– Ты забеспокоился о собаках? – искренне удивился Сергей.

– Эти мне понравились: хитрые и молчаливые, как волки.

– По-моему, они и есть волки. И пользы от них и от их хозяев никакой.

***

Грязь и несмолкаемый чудовищный пьяный рев, прерывающийся еще более чудовищным храпом, вынудили Руслана ночевать на конюшне у дымной печки. К антисанитарии и тяжелому запаху конского навоза удалось быстро привыкнуть. Мешало только хроническое чувство собственной немытости, а несменяемый костюм только усугублял его.

Руслан шел, пряча лицо от порывистого сырого ветра и опостылевшего липкого снега, скользя взглядом по тропинке перед ногами. И вдруг у самой бани столкнулся с длинноногой девицей в высоких черных ботфортах. Она горбилась от пронизывающего холода, пряча руки в карманах короткой шубы под норку, и была вызывающе ярко накрашена. За бордовой помадой губ и неумело намазанными синими тенями век с трудом угадывалось лицо Глаши. От крыльца хозяйского дома через пелену снега прорвался оклик Сергея:

– Пропусти даму! Видишь, мерзнет!

– Что же ты ее, голоногую, на мороз выпустил? Шубы нормальной у Михалыча не смог выпросить?

Руслан открыл дверь в широкий теплый предбанник. Дама, скукожившись и припадая на обе ноги, ввалилась в него. Сергей бежал, скользя по натоптанному льду.