Олег Мастерских – Роман о первой… Дневники (страница 3)
И вот теперь, ещё раз проверив правильность написания своей фамилии в полученной в штабе увольнительной, я выдвинулся встречать маму, решившую самолично доставить столь драгоценное для меня предписание со всеми подписями, печатями и разрешениями.
Слонимский вокзал – яркая жемчужина, украшающая город, заслуженно почитающаяся за свою историческую ценность и неповторимый облик. Первые поезда к его стенам начали прибывать ещё в конце XIX века по стальной нити, связавшей Барановичи и Варшаву. Однако свой законченный, исполненный величия архитектурный облик здание обрело лишь в начале XX столетия.
В архитектуре вокзала, словно в зеркале, отразились изящные черты модерна и пышность необарокко. Фронтон над входом, подобно короне, увенчан богатым декором, заслуженно приковывая взгляды и навсегда врезаясь в мою память.
Я стоял на каменном перроне станции и ждал поезда. Не один, конечно. Три десятка встречающих составляли мне довольно шумную компанию, подтверждая известную идиому, что в маленьких городах – каждый житель либо родственник, либо знакомый. Горожане громко приветствовали друг друга, издали размахивая руками, кивали в знак уважения, обсуждали новости и погоду, смеялись и ругали опаздывающий поезд.
Состав наконец появился на горизонте. Он приближался медленно, приветливо посвистывая громким гудком и слепя встречающих, тут же повернувших головы в его сторону, мощным лучом головного прожектора. Его яркий свет был виден издалека, у самой границы слияния рельсов. Люди щурились и прикрывали ладонями глаза, но уже не выпускали поезд из виду. Горожане всё еще что-то говорили друг другу, еще обсуждали какие-то новости, но по-настоящему их мысли уже были с этим поездом и с его пассажирами.
Я не знал, в каком из вагонов едет мама, и только сейчас понял, что встречаю её впервые за всю свою жизнь. Отец, мама и брат путешествовали часто, объехав всю страну вдоль и поперёк. Я в этих поездках участвовал редко, ссылаясь на занятия спортом и учебу. И вот теперь проникся духом странствий, подспудно представляя обратный путь домой, пусть даже и с неинтересным, но всё же родным попутчиком.
Мама, как же я соскучился.
Я всматривался в закопчённые окна вагонов, скользивших мимо меня, пытаясь высмотреть её лицо в тёмных купе, среди копошащихся в финальной лихорадке пассажиров, а в душе нарастал щемящий ком счастья. Сейчас она появится в узком просвете вагонных дверей, в тёмно-зелёном своём свитере, в строгих серых брюках, сшитых подругой-закройщицей по выкройкам журнала «Бурда», в туфлях-лодочках из чёрной кожи (мама всегда стеснялась своего роста и поэтому предпочитала туфли без каблуков), и всё станет по-прежнему: работа, учёба, помощь по саду и дому, редкие разговоры на маленькой кухне, сетования на мою безалаберность, встречи с друзьями и улыбка Ксюши…
Мама вошла в комнатку, где я спал эту ночь, еле слышно отворив приземистую дверь. Этот дом она арендовала у смешной старушки, забавно коверкающей русские слова в вялой попытке получить у редких приезжих «немного на жизнь» за пару комнат в её старом частном доме. Она долго стояла в дверях, не решаясь заговорить, боясь, наверное, потревожить мой сон. Смотрела на меня, прислонившись к косяку, сложив на груди руки, и улыбалась. Я тоже тайком разглядывал её через смежённые веки, притворяясь спящим, как в детстве.
– Проснулся, – проговорила она с усмешкой. – А я смотрю, веки подёргиваются. Как спалось, не замёрз?
Я открыл глаза. Улыбнулся в ответ.
– Не замёрз. Чего ему будет-то.
Я уселся на кровати, поводя носом, учуявшим запах яичницы. Так делает любой пёс, когда жарят мясо. Я даже представил пару жёлтых глаз в белой глазури на раскалённом диске чугунной сковороды и чуть не подавился тут же выступившей слюной. Сделав пару шагов, мама присела на край кровати.
– Даже в тюрьме есть свидания, – всё так же улыбаясь произнесла она. – Я не видела тебя два с половиной года. Ты стал очень взрослым, хоть и похудел…
– Местная кухня, мадам, так и не смогла найти путь к моему желудку. То ли дело твоя яичница.
– Болтун. А кому-то не нравилась моя тушёная картошка. Ты не помнишь, как сам начал готовить? А я помню. Твой младший брат до сих пор вспоминает, как ты лагман делал и картошку фаршировал.
– Эх, знала бы ты, сколько раз я мечтал о твоём борще и о твоей картошечке с мясом из скороварки.
Мама покачала головой, рассматривая мои пальцы с жёлтыми пятнами никотина.
– Ты начал курить?
– Пришлось.
– Это как?
– В армии, как и в тюрьме – если ты не куришь, значит, в перекур работаешь.
– Бросишь?
– Очень на это надеюсь. Но ничего нельзя утверждать, – я опять улыбнулся. – Зато я бросил пить.
Мама строго смотрит на меня. Вьющиеся волосы, нос с горбинкой, мелкие морщинки в уголках карих глаз. Я уже и забыл, какая она у меня красивая.
– Опять шутишь?
– Почти нет. Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся.
– Отец на уши поставил весь город, чтобы бумаги тебе выправить. После того как их эти местные забраковали, пришлось ещё один круг по кабинетам сделать, Бог весть, что ему это стоило. Хорошо, Ксюша твоя пришла сразу. Рассказала, что звонил и отца своего попросила помочь. Он вроде знает кого-то… Красивая такая и одета хорошо.
– Спасибо!
– Отцу скажи, – поднимается. – А теперь марш на кухню, еда стынет. Документы у нас на руках, билеты нужно обратные купить, поезд отправляется ночью. Сегодня вторник, в субботу утром будем дома.
Глава 3.
***
Я открыл глаза, и первое, что пришло в голову – свобода! Не нужно ждать криков дневального, построения и команд офицеров, думать о влажном и мрачном холоде стен, за которыми меня «поселили» собственные решения и действия. Состав, явно сбавив ход, нехотя катился сквозь утреннюю пелену тумана, цепляющегося за посветлевшие окна купе непроглядной плотной ватой.
Мысли были свежи, как лёгкий сквознячок, струившийся через небольшую щель в неплотно прикрытой створке окна. Я лежал на верхней полке, под шерстяным и пыльным одеялом, точно таким же, как в любой солдатской казарме – видимо, их производили на одной и той же фабрике. Скорый фирменный поезд № 14 «Берлин – Москва» упрямо стремился попасть в конечный пункт назначения, сохранив минимальное (в один час) отставание от расписания.
– Граждане пассажиры, – раздался всепроникающий голос проводницы, заставивший вздрогнуть каждого, кто имел возможность слышать. – Поезд въезжает в санитарную зону. Через сорок минут мы прибудем на Белорусский вокзал столицы нашей родины – города-героя Москвы. Туалеты я закрываю.
Последнюю фразу она произнесла с особым удовольствием, и мне тут же захотелось добавить:
«Кто не спрятался, я не виноват!»
Вагон в одно мгновение превратился в улей, нечаянно потревоженный беспечным бортником. Дремотность и тишина сменились хаотичной и шумной кутерьмой, словно люди только и ждали «волшебных» слов проводника.
Состав застыл у заасфальтированного перрона. Двери отворились, и людское море хлынуло из них, разливаясь вдоль серых стен вокзальных зданий. Редкие встречающие суетливо копошились в этом потоке, стараясь разглядеть знакомое лицо, часто «выныривая» над движущейся поверхностью.