Олег Мастерских – Роман о первой… Дебют (страница 6)

Яркая палитра цветов и запахов тут же легла на оголодавшую (в прямом смысле) почву. Перед глазами бойко замелькали живые краски: свекольные, оранжево-красные, янтарные с вкраплениями различных тонов зелени и белыми брызгами чесночных срезов. В голове помутнело, желудок тут же отозвался длительной тирадой. Даже и не помню, как я оказался за столом.

Старая, сухая и невысокая, словно мумия, женщина лет примерно семидесяти пяти изящным половником разливала по белоснежным глубоким тарелкам парящее кушанье.

– Настоящий украинский борщ, – вещала кухарка, оказавшаяся бабушкой Алекса по маминой линии. – Заправляется давленым и нарезанным чесноком, так он не потеряет остроты и аромата. Зелень добавляй по вкусу.

Она подвинула ко мне большую никелированную миску с мелко нашинкованной зеленью, по виду это были петрушка и укроп.

– Борщ заправляют фруктовым уксусом и томатной пастой, и горе той хозяйке, что смеет использовать лимонную кислоту, – продолжила Сашина бабушка, дожидаясь, когда освободится глиняная крынка со сметаной, передаваемая в круг стола от едока к едоку. – Этот аромат как у хорошего вина – крепкий, объёмный с пряной остринкой.

Добавив сметаны и зелени, я взялся за тяжёлую мельхиоровую ложку и принялся размешивать это парящее чудо. Маслянистая янтарная лужица тут же образовалась на поверхности, лишь только сметана была принята волшебным варевом, а аромат лета от свежей зелени заполнил свободное пространство кухни-столовой.

Пробую. Ммм мм…

Потом был чай с курабье. Саня, Санин брат – Алексей, мама, отец и конечно хозяйка этого праздника глаз, обоняния и желудка, бабушка Маша, с любопытством разглядывали меня – пьяного от сытости и разнообразия красок.

– Спасибо вам, Мария Аркадьевна, за самый чудесный борщ, что я ел в жизни, – ни на минуту не кривя душой, на одном дыхании выдал я. – Знал бы раньше, обязательно пришёл бы посмотреть, как вы это делаете.

– Ну и ловкач, – тут же отозвалась Мария Аркадьевна. – Так я и открыла тебе свои секреты. На здоровье, молодой человек…

Мы с Саней отправились в его комнату.

– Слушай, как же в тему зашёл борщ Марии Аркадьевны, – начал я, уютно распластавшись на огромном, обтянутом крупным вельветом цвета морской волны кресле. – У меня с утра, кроме ста граммов мороженого и чашки кофе, во рту больше ничего не было.

– А мороженое и кофе ты, небось, с Оксаной швыркал? – зацепился за мои слова Алекс.

– Тут дело ведь не в том, с кем я и где чего швыркал. Дело в самом факте голода и профессионализме повара, – немного внутренне скривившись, ответил я. – Мне кажется, мы ещё вчера всё выяснили?

– Выяснили, – посмурнев, произнёс Алекс. – Дело тут совсем в другом. Просто я хочу, чтобы между нами было всё кристально прозрачно.

Он умолк и, подойдя к зашторенному плотной шторой окну, отодвинул свисавшую с высокого потолка ткань и начал открывать его створки.

– Ты же уже понял, что мы с Рыжей знакомы довольно давно, – продолжил он, усаживаясь на широкий подоконник. – Не стану скрывать, она мне нравится, ноги, глаза ну и всё такое…

– Слушай, – попытался прервать его я.

– Ты подожди, я всё сейчас скажу, а потом ты будешь сам решать, принимаешь ли ты всё как есть или будешь что-то предпринимать.

Я умолк, не делая новых попыток перебить его. Алекс это понял и продолжил.

– Дело здесь не в тебе и уж точно не во мне, ей просто нужен повод, чтобы шагнуть во что-то новое, авантюрное, как она сама говорит – взрослое.

Он спрыгнул со своего «пьедестала» и, подойдя ближе ко мне, уселся на самый краешек разложенного дивана, занимавшего добрую часть комнаты.

– Ты понимаешь, насколько это отвратительно, когда тебя используют словно половую тряпку, раз за разом окуная в налипшее тут и там дерьмо?

Он вновь поднялся, медленно двигаясь по комнате, словно медведь в зоопарке по своей клетке. – Весь этот год я был этой тряпкой. Саня то, Саня сё и Саня бежит, решает, спасает. А тут она решила, что ей пора взрослеть. И откуда в голову её рыжую это влетело, не пойму я никак. Да и бог бы с ним…

– А я никак не пойму, к чему всё это? – попробовал я подыграть ему.

– Переспать она с тобой хочет, – выстрелил он, застыв прямо передо мной. – Ей кажется, что тут же в её жизни всё сказочно изменится, перевернётся. Меня она отвергла, говорит, что мелкий я ещё, хоть и вымахал как конь.

Я ошарашенно уставился на товарища, не зная, что ему ответить.

– Не нужен ты ей друг, – закончил Алекс свой спич и как-то сразу осунулся. – И я не нужен.

– Ты знаешь, а пойдём и погуляем по округе, – решив сменить напряжённую обстановку, предложил я.

– Ночь на улице, мать не выпустит…

– Я сейчас пойду, ты меня проводишь и вернешься в комнату, а потом через окно выберешься и всё.

Я поднялся и отправился к выходу.

– До свидания, – еле слышно пробурчал я пустующей прихожей и, юркнув в подъезд, покинул столь вкусно и приветливо встретившую меня квартиру. Мне никто не ответил, трудящиеся поднимаются рано, а завтра рабочий день.

Ночь уже полностью вступила в свои права, захватив всё городское пространство в плотные сети. Мы молча брели по узкой улице, сдавленной с обеих сторон деревянными фасадами частных домов, слабо бликующих потемневшими стёклами окон, отражающими неяркий свет редких уличных фонарей.

– У тебя дома есть телефон? – поинтересовался я, устав от молчаливого променада с надутым амбалом, бредущим рядом.

– Что? – отозвался Алекс. – Телефон, конечно, есть.

– Почему конечно? Вот у нас на весь дом всего два аппарата. В четвёртой, там в двух комнатах завхоз шестой колонии с семьёй обитает, Серёга у него сын, в параллели с тобой учится, и в соседнем подъезде, на втором этаже, у Завадских. Михаил Дмитриевич в больнице УВД травматологом трудится, он в нашем доме единственный, у кого весь блок во владении, без подселения. Три комнаты! У них, я знаю, даже ванна в квартире есть.

– У нас тоже есть ванна, – как-то вяло отозвался Саня. – А телефоны в нашем доме есть в каждой квартире, мне об этом бабушка Маша говорила. Она только на вид такая отзывчивая, в своё время районный партийный комитет возглавляла, отсюда и тапки.

– Что за тапки? – не понял я.

– Выражение такое, мол, кому-то досталось, а кому-то не повезло.

– Ааа…, а я уже подумал, как у Оксанки дома, сафьяновые с шитьём и с загнутыми носами.

Алекс не ответил.

– Слушай, а чего вы такие здоровые с братом, – решил сменить тему я. – Вроде и бабушка, и мама, и отец ваши, все среднего роста, а Лёха, твой, хоть и младше тебя на год, а вымахал как бамбук китайский.

– Мы с Лёхой, наверное, в деда пошли. Я не видел его никогда, умер он, я ещё не родился. Ранен был на войне сильно, болел. Маша говорит, что высокий и крепкий был.

– Что за Маша, – не понял я.

Бабушка моя, ты же видел её сегодня.

– А, Мария Аркадьевна!

– А вы где сейчас тренируетесь? – Алекс остановился у здания областного суда, современного кирпичного, случайно затесавшегося меж старых деревянных построек.

– Перебираемся потихоньку в интернат, там база тренировочная получше, да и время не ограничено. А то, только разомнёшься, на ковёр выйдешь, уже пора милицейским освобождать. Деды дедами, а всё туда же – рывок, бросок. Бесит.

– Давай к дому двигать, завтра треня в семь утра, – развернулся Алекс. – Открытая вода у нас только рано утром, потом река собственной жизнью начинает жить. Скоро сборы у нас. Прошлый год в Ташкент ездили, на Ташканале воду вспенивали, нынче говорят за городом, часть турбазы с широкой старицей нам выделили.

– Я вот тоже собираюсь, скучно дома летом, – кивнул я. – Ладно, пошли.

– Родоки твои как к тренировкам относятся?

– А чего родоки? Родоки рады, что сынуля в подворотнях не ошивается. А, впрочем, наверное, им пофиг, где я и что со мной. Они вчера ещё в Ленинград укатили с братом моим подмышкой. Сиротствую теперь.

– Во дела, – оживился Саня. – Так у тебя хата, что ли, пустая простаивает? А он молчит, пломбиры с шалавами всякими по углам трескает. На сколько родители умотали?

– Ничего я не трескаю, – набычился я. – На двадцать дней уехали. Да и хата у меня не то, что у вас – хоромы, просто угол в коммуналке…

– Да ладно прибедняться, – ухмыльнулся приятель. – Хата есть. Двадцать дней, говоришь, пустая? Так чего ты жопу мнёшь?

– Ничего я не мну, коммуналка есть коммуналка. То одна соседка стирку затеет, то другая коридор общий по полчаса метёт. То ли дело у тебя – собственная комната…

– Комната у нас с Лёхой общая, мать с отцом, на старость лет, ещё одного оглоеда решили народить, а Маша в квартире как охранник в гостинице, с ней не забалуешь.

– Понятно. А чего ты её Машей называешь, обидно как-то.

– Да она сама нас с Лёхой попросила, не хочет, видите ли, бабкой быть. Не по чину ей, – подходя к приоткрытому окну своей комнаты, отчитался он. – Ладно, поздно уже, пойду я.

И, уже перебравшись в тёмную комнату, в спину уходящему мне добавил:

– А ты от сабантуя не отказывайся. Может, организуем чего? Рыжую позовём…

Не оборачиваясь, махнул ему рукой и молча побрёл домой.

Я улёгся на родительский диван, прижатый огромным одёжным шкафом к высокому, открытому на ночь двухметровому окну. Занавески вяло шевелились, прячась от мающегося бессонницей ветерка за старыми, рассохшимися створками. Появившаяся из ниоткуда луна, словно огромный фонарь, заглядывала в периодически смежающийся просвет занавесей. Она лениво подсвечивала скелет далёкой стройки, крыши спящих домов, кроны деревьев.