Олег Лукошин – Почему я застрелил Лермонтова и сделал бы это снова (страница 2)

ЛЕРМОНТОВ: Нет, ну а ты объяснил, что это не подражание, а скорее полемика.

МАРТЫНОВ: Этот господин не видит разницы в словах «полемика» и «подражание».

ЛЕРМОНТОВ: Ну а брательник что? Ты обращался к Михаилу Николаевичу?

МАРТЫНОВ: К Загоскину? Нет, конечно.

ЛЕРМОНТОВ: Почему? Чего ты стесняешься?

МАРТЫНОВ: Я не уверен, что он поддержит меня. Кто я такой на его фоне?

ЛЕРМОНТОВ: Надо попытаться! Господа, представляете, у этого чела двоюродный брат – знаменитый беллетрист Загоскин, а отчество Соломонович – и он не может договориться об издании книги.

МАРТЫНОВ: Соломон – это имя в святцах. Им наградили моего батюшку. Вот и всё. Ты прекрасно знаешь, что к иудейскому племени с его мифическими возможностями я не имею никакого отношения.

ЛЕРМОНТОВ: Нет, ну всё равно надо что-то делать! Шевелиться, трясти людей. Лёша наверняка будет не против, если ты снова выступишь в его клубе.

МАРТЫНОВ: Вот уж не знаю.

ЛЕРМОНТОВ: Монго, ты не против?

СТОЛЫПИН: Честно говоря, предыдущее выступление Коли прошло совершенно незамеченным. Пришли три нетрезвые дамочки и два задумчивых чахоточных парня. Дамочки хихикали в углу, парни сидели за барной стойкой. По сути, Коля выступал для себя самого.

МАРТЫНОВ: Да, именно так всё и было.

ЛЕРМОНТОВ: Это ни о чём не говорит!.. Хотя, конечно, говорит о многом. Может быть, литература – это просто не твоё?

МАРТЫНОВ: Я тоже прихожу к этому выводу, спасибо.

ЛЕРМОНТОВ (хлопая Мартынова по плечу): Не расстраивайся! Как говорится, не везёт в любви – повезёт в картах.

МАРТЫНОВ: А знаешь, в картах тоже что-то не везёт в последнее время. Уж думаю, не сглазил ли кто меня. Может, застрелиться?

ЛЕРМОНТОВ: Ну вот, нагнал тоску! А ты знаешь, что это заразительно? Особенно в компании. Один сказал – и сразу другим хочется.

МАРТЫНОВ: Вот уж вряд ли! С чего бы таким успешным и счастливым думать об избавителе-пистолете?

ТРУБЕЦКОЙ: Просто Коля до сих пор не ходил к Весталке – в этом вся причина.

МАРТЫНОВ: Да ну, брось глупости говорить!

ГЛЕБОВ: И вправду, к Весталке стоит сходить. Всё будет именно так, как она скажет. Если есть талант – она его обозначит, заставит пробиться, и свет его примет. Если нет – значит всё, пиши пропало.

ВАСИЛЬЧИКОВ: Весталка – это да, это объективно. Жуковский сходил к ней в семнадцать лет, Баратынский – в восемнадцать, Пушкин – и вовсе в четырнадцать. Она предсказала им блестящее будущее. Так оно и вышло.

СТОЛЫПИН: А Мишель Лермонтов сгонял к ней в пятнадцать. Правда, Маёшка?

ЛЕРМОНТОВ (как-то неохотно): Да, было дело.

СТОЛЫПИН: Что она тебе поведала?

ЛЕРМОНТОВ: Это личное. Там было много туманностей, двусмысленных трактовок. Но в целом – да, успех, почитание, поклонники.

ТРУБЕЦКОЙ: Обязательно сходи, Коля!

МАРТЫНОВ: Ну, схожу я к этой колдовской бабе, а Смирдин как об этом узнает?

ТРУБЕЦКОЙ: Уж поверь мне, узнает! В свете такие вещи моментально разносятся, сами по себе. Словно кто-то на небесах пальцами щёлкает. Если Весталка скажет, что тебя ждёт успех – Смирдин на коленях будет выпрашивать твою повесть.

МАРТЫНОВ: А если она скажет другое: бездарь, осёл, лузер. Что тогда?

ТРУБЕЦКОЙ: Вот тогда и успокоишься.

МАРТЫНОВ: Неправильно это как-то – верить предсказаниям, мистике всей этой. Разве человек не сам определяет своё будущее?

ВАСИЛЬЧИКОВ: Как сказать! Вот я на что человек продвинутый, а всё равно верю в предсказания и на кофейной гуще гадаю: что там впереди, каково оно, это каверзное будущее?

МАРТЫНОВ: Прекрасно знаю, что скажет мне колдунья… Вот если только и впрямь сходить ради того, чтобы успокоиться. Да как-то и в успокоение уже не верится.

ЛЕРМОНТОВ (прерывая не совсем приятный для него разговор): Я знаю, что нам сейчас надо! Господа! Ребзя! А поехали тёлок драть! У меня есть на примете одно чудное бордельеро с очаровательными малышками в распашонках.

ТРУБЕЦКОЙ: Я за! Пришла пора распоясать чресла!

СТОЛЫПИН: Присоединяюсь! Девочки чистые, надеюсь?

ЛЕРМОНТОВ: Как утренняя роса!

ВАСИЛЬЧИКОВ: Ну да и я с вами. Возможно, и мне вспомнится перед тьмой могилы пара впечатляющих округлостей.

ГЛЕБОВ: Господа, я пас. Ранним утром отправляюсь в семейное имение. Матушка срочно пожелала, чтобы я предстал пред её очами.

ЛЕРМОНТОВ: Мартыш, ты с нами?

МАРТЫНОВ: Вынужден отказаться. Есть неотложные дела.

ЛЕРМОНТОВ: Это какие? Тосковать и кукситься?

МАРТЫНОВ: Мои финансы пришли в некоторое расстройство, требуется срочная ревизия.

ЛЕРМОНТОВ: Я заплачу, я же друг. Не переживай.

МАРТЫНОВ: Нет, Миш, спасибо! Неважно себя чувствую, пора мне баиньки.

ЛЕРМОНТОВ: Как знаешь!

Лермонтов, Столыпин, Трубецкой и Васильчиков забирают телефоны, наплечные сумки, надевают на головы бейсболки и отчаливают развлекаться.

ГЛЕБОВ: Чего не поехал, Колян? Развеялся бы. А то действительно какой-то сумрачный.

МАРТЫНОВ: Я не против общения с девушками, но вокабуляр господина Лермонтова и пункт назначения этого вояжа меня несколько смутили.

ГЛЕБОВ: Причуды гения!

МАРТЫНОВ: Ты уже записал его в гении? Не рановато ли?

ГЛЕБОВ: Но согласись, он очень талантливый и яркий человек.

МАРТЫНОВ: Разве талантливый и яркий в творчестве человек не должен быть добродетелен в жизни?

ГЛЕБОВ: Вот уж не обязательно! Жизнь и творчество – разные субстанции.

МАРТЫНОВ: Я много думал об этом и порой был готов согласиться с твоим суждением. Но в конце концов во мне победила другая точка зрения: талант не может и не должен быть порочен в жизни.

ГЛЕБОВ: Это не математика и не физика. В таких вопросах не бывает точно отмеренных пропорций. Романтические натуры подвержены сильным эмоциям, страстям. А оттого совершают порой не самые благовидные, по мнению окружающих, поступки.

МАРТЫНОВ: Ах да, романтические натуры! Мне прекрасно известна эта человеческая прослойка, этот психотип. Этакая романтическая натура в возвышенном порыве и при безусловном наличии таланта пишет изумительные стихи, посвящённые Прекрасной Даме. Стихи настолько пронзительные, что слёзы на глаза наворачиваются: «Как мимолётное виденье, как гений чистой красоты…» А потом эта же романтическая натура деловито осведомляется в частном письмеце: «Помнишь ли ты, друг мой, ту самую Анну Керн, которую я намедни загнул?..»

ГЛЕБОВ: А, ты про эту историю с Пушкиным? Да, озорник был ещё тот. Но зато талантлив как дьявол! А за это всё простительно.

МАРТЫНОВ: Так уж и всё?

ГЛЕБОВ: Ну, кроме убийства, насилия или совершенно явной подлости.

МАРТЫНОВ: Как дьявол… Очень показательное сравнение! Может, в этом и кроется вся суть? Что талант – он не от Бога, а от дьявола?

ГЛЕБОВ: Никак не согласен! Талант – это божественная искра.

МАРТЫНОВ: С дьявольскими нашёптываниями.