Олег Лукошин – Коммунизм (страница 25)

За полчаса Костиков подготовил её к путешествию в параллельное измерение: натёр специальным раствором (вот его рецепт в тетрадях Иващенко имелся, рецепт несложный) и рассказал ей о научной и исторической значимости события в котором свинке предстояло участвовать. Свинке льстило сравнение с Белкой и Стрелкой, и на эксперимент она согласилась без возражений.

Никита спутал её ремешками, поместил внутрь камеры солярия, произвёл настройку всех механизмов и нажал на рычаг. Минуты три солярий изрядно трясло — «Я был вынужден поддерживать его руками, хорошо, что додумался натянуть перчатки — он пышил жаром! А потом, для следующего раза, решил создать каркас для стабильного его положения на столе, ножки же стола прибил гвоздями к полу». Но затем тряска прекратилась, положенный заряд энергии был выработан — «Автономного генератора вполне хватило, в сущности для этого требуется не так уж и много энергии. Но сияние, друзья мои, какое при этом возникает сияние!» — а когда напряжённый, покрывшийся потом Никита распахнул крышку бывшего солярия, а ныне полноценной межпространственной машины, он увидел, что свинки внутри нет. На дне агрегата валялись лишь опутывавшие её ремешки.

Свинка улетела в Советский Союз!

Впрочем, Костиков был не тем человеком, кто будет безудержно радоваться первому локальному успеху. Ему требовалось новое подтверждение исправного функционирования машины. Старый котяра, живший у него уже лет семь и, видимо, сильно оголодавший за последние дни от тяжкого погружения хозяина в изобретательство, наглым образом укусил в этот момент Никиту за лодыжку. Чем решил свою судьбу: недолго думая, гений спутал визжащего кота ремнями, произвел соответствующую под вес Полпота (так звали бедолагу) настройку оборудования, закинул его в агрегат и нажал на рычаг. Несколько минут благословенного сияния — и Полпот отправился вслед за морской свинкой в страну Советов. «Был вытолкнут», — так выразился Костиков. По его теории, при установке точных межпространственных координат и создании канала путешественника просто-напросто выбрасывало на другую половину. Этакая затягивающая воронка, унитаз с закручивающейся в спираль водой, скоростной лифт.

— Я только об одном прошу советскую власть, — смотрел на нас Никита слезящимися глазами, — чтобы она не отлавливали бродячих котов. Пусть они проявят к Полпоту милосердие, пусть его подберёт какая-нибудь сердобольная пенсионерка. Я пожертвовал им ради эксперимента, а сейчас сердце сжимается от понимания, что я совершил предательство.

— Э-э, брось! — попытался я его утешить. — Он сейчас в лучшем из миров.

— Будем надеяться, — смахивал Костиков с ресниц и бороды пьяные слёзы. — Будем.

Мы с Гарибальди потоптались вокруг агрегата. Чего-то не хватало для полного счастья и всеобъемлющей уверенности в свершении научного прорыва.

— Ну а что, — сказал Антон, — может, ещё какое животное отправим? Надо же и нам убедиться в том, что машина работает.

Точно! Вот это правильно. Я предложение командира горячо поддержал.

— Да ради бога, — отозвался Костиков. — Только где вы сейчас животное отыщете? У меня нет больше. Если только тараканов на кухне отловить, но их неинтересно отправлять в СССР.

— Можно бродячую собаку поймать. У вас их в районе полно. Особенно на пустыре за гаражами. Постоянно вой стоит.

— Ну, если не лень ночью пса ловить, то флаг вам в руки.

— А, поймаем? — взглянул на меня Антон.

Ну разве мог я упустить возможность собственными глазами запечатлеть перемещение живого существа в Советский Союз? Ни мгновение не раздумывая, согласился.

Мы оставили Никиту наедине с собственным триумфом и отправились к гаражам. Но до этого заглянули в круглосуточный магазин, невзрачный павильон, что стоял буквально во дворе костиковского дома — за палкой колбасы. Я благоразумно рассудил, что без приманки собаку нам не поймать. Выйдя наружу, закурили.

— Ты не в курсе, что там у нас за дела в руководстве происходят? — решил я по пути поинтересоваться у Антона беспокоившим меня вопросом.

— В каком смысле дела? — не понял он.

— Ну я же чувствую, что в Комитете какая-то волна пошла. Недовольство, что ли. Только вот чем, не вполне ясно.

— Ты по каким это признакам определил?

— Да есть кой-какие. Например, Брынза мне эсэмэску прислал издевательскую. «Чё, орёл, допрыгался!?» Это же не просто так, правильно?

Какое-то время Гарибальди молчал.

— Вообще-то я не должен тебе об этом говорить, но раз Брынза сам такой придурок, что эсэмэски шлёт, то, так и быть, скажу. Волна действительно пошла и недовольство в Политбюро большое. Недовольство это направлено на нашу Звёздочку. Сегодня мне сообщили, что её деятельность заморожена.

— Заморожена! — я не мог поверить услышанному. — Ни хера себе! Они что это там придумали?! То есть, мы сейчас вне игры?

— Совершенно верно. Нам запрещено на время расследования заниматься какой-либо деятельностью в рамках мероприятий Комитета.

— Расследования? Ого! Так они ещё и следствие вести собрались!? Подожди, я ничего понять не могу. Чем мы так провинились? Мы всегда были в числе лучших. Да что там говорить, мы лучшими и были.

— Расследование, да. А кроме этого, отдельные бойцы Звёздочки, как мне было сказано, предстанут перед революционным трибуналом.

Вот это был уже полный беспредел! Нечто нереальное. И ведь я сразу же, в самый первый момент догадался, почуял, что «отдельные бойцы» — это никто иной, как я.

— За что? — я даже остановился от изумления. — Чем я им не мил? Что я сделал плохого?

— Не только ты, — вроде как утешил Гарибальди. — Ещё Кислая и Белоснежка. Кого вы там кокнули? Профессора из Советского Союза?

Ага, так вот в чём дело! Трибунал по поводу казни провокатора Иващенко. Только с чего это вдруг Комитет решил мстить за его смерть? Что за херотень немыслимая!?

— Ну ты же знаешь, что это ради дела. Он гнидой был, гадом последним. Провокатор гнусный. Сколько мы таких перестреляли! Это же тактика такая. Выжженная земля! Никто из тех, кто против коммунизма, не должен оставаться в живых. Это же не мои слова, это политика Комитета. Они что, отказываются от вооружённой борьбы? Да и потом, изобретение Никиты — оно ведь произошло благодаря тетрадям этого профессора. У меня в голове всё это не укладывается! Я столько сделал для КОРКИ, мы вон сейчас пространство обуздали, можем отправлять людей с Союз, обучение там проходить, отдых, да прятаться там, в конце концов! Нас же никто и никогда теперь не поймает! Мы же в людей-невидимок превратимся! Это же такие возможности, даже представить страшно! И в это самое время они хотят воткнуть нам ножик в спину.

— Не драматизируй. Трибунал ещё не означает расстрел или что-то в этом роде. Ты на хорошем счету, отличный боец, все знают об этом. Политбюро не рискнёт расстаться с тобой. Пожурят, и всё. Просто, по всей видимости, их сильно возмутило твоё самоуправство. Надо было поставить руководство в известность, чтобы эта ликвидация не превратилась в бандитскую выходку, как это произошло у тебя. Нам же и об имидже надо думать, о популярности в народе. Ты, может, не смотришь телевизор, но знаешь, как сейчас Комитет полощут из-за этого убийства! Мы в телевизионных передачах предстаём форменными исчадиями ада.

— Можно подумать, что раньше нас изображали ангелами.

— Да и потом, откуда ты знаешь, может, у Политбюро были свои планы на этого профессора. Может, он мог стать источником ценной информации или его хотели как-то по-другому использовать.

— Да как его могли использовать эти недоумки?! Тот же Брынза, какой из него стратег и планировщик? Что он вообще для организации сделал, что так высоко взлетел? С какого хрена такой высокий пост в Комитете занимает нэпман, слуга мирового капитала? Вот кого надо к трибуналу привлекать, а не меня. Вот кто на два фронта работает.

— Так, прекрати-ка этот базар! Субординация есть субординация. Надо ей подчиняться, это закон успешного функционирования организации. Я ещё раз говорю: тебе не о чем волноваться. Ты слишком ценный человек. Всё обойдётся. Прояви смирение и уважение.

Злоба пылала во мне жарко и трескуче. Ох, долго ей ещё пылать! Такого гадства со стороны своих я никак не ожидал.

— Не, я этому Брынзе всё равно хребет сломаю, — пообещал я.

— Шайтан! — вышел из себя Гарибальди. — Пасть закрой! И чтобы я такого больше не слышал. Ты не сам по себе существуешь, за тобой организация. Помни об этом.

Помни… Нет другого человека, кто бы ежеминутно ни помнил об этом так усердно, как я. Я кость от кости организация, плоть от плоти! Я всё положил на алтарь ради неё, всё до последнего душевного фибра. Нельзя так со мной.

На пустыре, едва мы добрались до него, нас встретила крупная облезлая псина. Антон посветил на неё дисплеем сотового — та стояла, доверчиво взирая на незнакомцев и рьяно принюхиваясь к будоражащему запаху колбасы. Других собак поблизости не наблюдалось. Что было нам только на руку — отбиваться от стаи голодных псов удовольствия мало.

Гарибальди достал колбасу, отломил от палки не меньше половины и бросил возбуждённому псу под ноги. Тот сладострастно заурчал, кинулся на мясо и проглотил его в два ухвата.

— И ловить его не надо, — высказал Антон соображение. — Она и так с нами до дома дойдёт. Только мясо подкидывать время от времени.