Олег Лукошин – Коммунизм (страница 24)

— Ну а мы здесь при чём? — почти искренне, да, прямо-таки искренне удивился он.

— Ну как же? Разве вы не заинтересованы в распространении советского влияния на этот мир? Разве не хотели бы видеть здесь победу коммунизма? Нам нужна помощь. Мы в тяжёлых условиях, нам простая поддержка, исключительно моральная была бы очень к месту. Знаете, как было бы здорово — понимать, что СССР знает о нас, что верит в нас.

— Молодой человек, — изобразив кислую рожу, ответил мне парень (который, пожалуй, был помоложе меня и вот это «молодой человек» с его стороны прозвучало особенно неприятно). — Советское посольство не вступает здесь ни в какие контакты. Ни с кем.

— Но почему? — воскликнул я, негодуя. — Мы же за вас! Мы в вас так верим!

— Вы должны понимать, что наше положение здесь не вполне обычное. Всё очень непросто. Это всё, что я могу вам сказать. Не ищите с нами контактов, мы на них не пойдём.

Он отвернулся и побежал вслед за начальником, которому уже открывали дверцу автомобиля. Телохранитель, довольно чувствительно ткнув меня напоследок в грудь кулаком, тоже бросился к машине начальника. На ходу оглянулся на меня. Я благоразумно с места не двигался. Что мне, бежать за ними, чтоб меня пристрелили?

Козлы, блин! А ещё советские, а ещё братья!

Ну ладно, пытался я себя успокоить, хотя сделать это было непросто, всё действительно не вполне обычно. Он не может, ему не разрешено. Они опасаются провокаций, их в любой момент могут отсюда попросить, они вынуждены быть осторожными. Ничё, ничё, наступит день — и мы ещё устроим с вами межпространственную встречу на Эльбе.

На душе всё же было погано. Я ещё пошатался в толпе и после того, как развесёлая единоросовская молодёжь, или кто они там, вконец затолкала меня, решил, что пора валить домой. Пусть эти деятели радуются не принадлежащей им победе.

Уже подъезжал к своей станции, когда пришла странная эсэмэска. Во-первых, предельно странно было то, что автором послания оказался Брынза. Я совсем не ожидал от него известий. Во-вторых, напрягал сам текст. «Чё, орёл, допрыгался?» Ничего себе послание! Что это он имел в виду?

Всю дорогу до дома раздумывал, прокручивал варианты. Понятно было одно: ничего хорошего это не значило. Неужели кто-то из наших видел, как я пытался войти в контакт с советским послом? Неужели за мной следят?

Я лихорадочно принялся вспоминать все инструкции Комитета, но на память не пришло ни одного пункта, в котором бы хоть слово имелось о каких-либо ограничениях по общению с представителями СССР. Да это бы просто дико звучало! Мы, кто стремится построить Союз здесь, вдруг очковали бы контактировать с советскими гражданами. Нет, здесь что-то другое!

Но что, что? Неужели он так и не успокоился из-за солярия? Но это же глупо, просто глупо. Кто будет всерьёз слушать его в Политбюро?

А, да ну его в жопу, решил я наконец. Нашёл, чем грузиться. Ничего у этого нэпмана против меня не выйдет.

Однако, зайдя в подъезд, принял меры предосторожности. Старался ступать бесшумно. Вглядывался через переплетения перил на верхние лестничные пролёты. Ствола с собой не было, и кастета даже, ничего не было. Не с оружием же на Поклонную гору ехать, где куча ментов. Достал связку ключей, сжал в кулаке, один выставил между пальцами наружу — чтобы в случае надобности ударить нападавшему в глаз. Добравшись до двери, торопливо прошмыгнул в квартиру.

Часа два просидел на диване без движений. Всё ждал чего-то. За окнами тем временем опустились сумерки. Я какое-то время не разрешал себе включать свет, но потом вдруг накатило понимание, что занимаюсь сейчас полнейшей глупостью. Форменным идиотизмом занимаюсь. Я поднялся, наконец, с дивана, повключал во всех комнатах лампочки и отправился на кухню готовить ужин.

Едва началась программа «Время», как позвонил Никита — взбудораженный до предела. Я поначалу подумал, что с ним не всё в порядке.

— Приколись, — нервно задышал он мне через трубку в ухо, — а я всё расколол. Да, представь себе. Ты, небось, думал, что Костиков лох, что ему не по силам, а я сумел-таки. Ну, тетради, конечно, помогли, но и не в них ведь дело. Там ведь так, намёки одни, туман. Ничего конкретного. Но я сложил всё воедино, проанализировал и… родил! Ты сидишь?

— Сижу, сижу! Ты пьяный что ли?

— Держись крепче, потому что тебя ожидает великий шок. Ну, или бурный восторг, хотя это одно и то же… Короче, я прорубил окно в параллельное измерение!!!

— Ты серьёзно или бредишь?

— Конечно, брежу. Объелся грибами и сошёл с ума. Точно, точно! Мне сейчас и самому это ясно стало. А иначе как объяснить то, что я видел!?

— Никита, я шутки на эту тему не люблю. Давай, проспись-ка и не вздумай так больше прикалываться.

— Да, слушай ты, слушай, чудило! Я на самом деле канал прорубил. По-нас-то-я-ще-му…. Сечёшь? Морскую свинку туда отправил. И кота своего. Ой, блин, жалко кота, сил нет! Ну да ладно, ладно, ему там лучше. Он в коммунизме. Бесплатное молоко, «Вискас» тот же… Подожди, а у них есть там «Вискас»? Э-э, нет ведь! Какой при коммунизме может быть капиталистический «Вискас»!?

— Что с агрегатом?

— Да всё с ним нормально. Фурычит. Ни одной царапины и затемнения. Учёл прошлые ошибки, учёл. Там знаешь фокус в чём был? Эх, не поймёшь ты, конечно, но попытаюсь объяснить.

— Не надо, — оборвал я его. — Ничего не объясняй. Я сейчас хватаю такси и еду к тебе. Из дома не выходи, никого в квартиру не впускай, даже знакомых.

— Виталь, я молодец?

— Само собой! Жди, скоро буду.

Хорошо, что Костиков живёт на божеском от меня расстоянии. И такси быстро подкатило, хотя в праздничный день можно бы было ожидать проволочек. В общем, через полчаса я уже звонил ему в дверь.

Её открыл Гарибальди. Здрасьте-пожалуйста! Этот-то откуда? Сам дочухал приехать, или Никита с ним тоже связался? Скорее всего, второе.

— Салют, — буркнул ему. — А ты чё тут?

— То же, что и ты.

— Ну, как знаешь. Я же ничего не говорю. Он здесь сам-то?

— Здесь.

— На самом деле канал открыл?

— Вроде как.

— Блин, не верится чё-то.

— Придётся поверить.

Полуразвалившись на диване, Никита с бутылкой пива и дикой улыбкой до ушей, пребывал в прунах восторга от собственной значимости. Был в одних трусах и какой-то ободранной, застиранной футболке. Меня он встретил уже прозвучавшими в телефонном звонке упрёками в том, что я его вроде как недооценивал. Хотя всё было с точностью до наоборот — я верил в него как в никого другого.

Словно этакий футуристический гроб, солярий располагался в центре зала на обыкновенном обеденном столе. От него к некой конструкции, по виду напоминавшей электрический щит с рычагами и мигающими лампочками тянулись провода. От щита провода уходили к стоявшему на столе в углу комнаты компьютеру. В квартире витал сильный запах целого букета химических веществ. У Никиты вся футболка была чем-то забрызгана.

— Что, архаровцы, — как-то даже презрительно оглядывал он нас, — не думали, не гадали, а Никита взял и сотворил чудо! Он такой, этот Никита. Это с виду он никчемное существо, а внутри-то он ого-го! Повелитель миров!

Я его как мог приободрил, успокоил и вдвоём с Антоном после многочисленных вопросов и уточнений нам удалось вытянуть из повелителя миров сбивчивый рассказ о том, что же здесь произошло.

Дело обстояло примерно так. Никита, получив от меня тетради Иващенко и ознакомившись с ними, впал в настоящее отчаяние. Всё в них было абсолютно неразборчиво, а там где можно что-то разобрать, смысл написанного ускользал и показывал здоровенный кукиш. Три раза он отбрасывал их в ярости и чуть было не разорвал в клочья — таким безбрежным казалось ему непонимание профессорских загадок. Однако после пары дней неудач, он вдруг проснулся посреди ночи с необыкновенным зудом. Зуд требовал от него заглянуть в тетради ещё раз, что он и сделал. Один разобранный и осмысленный абзац, затем другой, третий — той ночью он сумел расшифровать с десяток страниц.

После короткого утреннего сна, зуд его не покидал и требовал дальнейших действий. Он разбирал тетради ещё два дня и сумел вникнуть в ход профессорских рассуждений. Когда весь текст был набран нормальным шрифтом в компьютере, Костиков ещё раз прочитал его от начала до конца и… вот тут-то его и озарило.

Он клялся и божился, что дело вовсе не в тетрадях. Прямых ответов там не было, утверждал он. Единственная их ценность — координаты параллельной Земли в хитро сконструированной системе многослойных вселенных. Вся заслуга по настройке агрегата на трансформацию материи принадлежала исключительно ему. Просто он сумел понять принцип, которым руководствовался советский учёный при поисках решения (надо заметить, тоже у кого-то позаимствованного).

В общем, поняв принцип, Никита отправился в ближайший магазин радиодеталей и на десять с половиной тысяч — «Чтоб вернули, поняли!» — закупил всё, что требовалось для окончательного создания пространственной машины. На финальный монтаж у него ушли всего сутки. Первый эксперимент с пустым агрегатом показал, что приборы фиксируют создание межпространственного канала. Вот прямо так фиксируют: чётко и без дураков.

Требовался эксперимент с живым организмом. Никита отправился в зоомагазин за белой мышью. Он видел в кино, что белая мышь идеально подходит для всех мыслимых и не мыслимых экспериментов. Мышей в зоомагазине не оказалось. Ему пришлось брать морскую свинку.