Олег Лукошин – Хроники постчеловечества (страница 2)

– Эге! – воскликнул он. – Да ты не просто скептик, а скептик в десятой степени. Ты рассуждаешь не как учёный, а как фанатик-клерикал, отчаянно противящийся переменам. Твои слова противоречат всему нашему пониманию мироздания, всей базе накопленных знаний о мире.

Я был смущён его реакцией, но пытался отстоять свои сомнения.

– Человечество уже не раз обманывало себя. Ты же помнишь о той нелепой Теории Относительности, которая доминировала когда-то в прошлом? Люди искренне верили в неё, а вместе с ней – в прочую чепуху, вроде космических червоточин, которые якобы связывают время и пространство. Впоследствии она была блестяще опровергнута и осмеяна.

– Это не одно и то же. Ты смешиваешь научную подделку с объективным положением вещей.

– Как мы можем здраво рассуждать о природе Вселенной, если у нас нет объективных средств наблюдения за тем, что происходит за пределами Обители? Мы не знаем, существует ли до сих пор Солнце. Мы не знаем, в какой части Вселенной находимся в данный момент.

– Мне ли тебе объяснять, что незнание – часть замысла! – саркастично воскликнул Арно. – Наши праотцы считали, что незнание придаст нам спокойствия и смиренности. Но сейчас другие времена! Перед нами новые вызовы, нас влекут новые дали! Мне тоже отчаянно хочется узнать, не потухло ли Солнце, мне неимоверно хочется понять, где мы сейчас находимся! Неужели ты не чувствуешь этот зов? Неужели ты не хочешь поучаствовать в его осуществлении?

– Этот зов стремится нарушить весь уклад жизни, созданный праотцами. Теория Синхронизации – прямая конфронтация с их заветами.

Признаться, я думал, что непререкаемый авторитет праотцов образумит пылкие позывы Александра. Но он, к моему удивлению, отреагировал чрезвычайно просто и дерзко:

– Ну и что с того! В меняющейся ситуации мы тоже должны меняться. Я не считаю, что мы должны следовать заветам на протяжении целой вечности. Настало время пересмотреть их.

Я ужаснулся – но в то же время испытал странное облегчение. Почему я должен выступать охранителем этих странных древних заветов? Почему мне должна быть мила эта застывшая очевидность мира? Почему я не могу совершить смелый и дерзновенный шаг в неизвестность, пусть даже он принесёт мне боль и потери? Чем, в конце концов, я рискую, кроме этой изрядно опостылевшей реальности? Ведь я вполне могу отказаться от неё, я чувствую к этому силы и желание!

Видимо, подобную цепочку рассуждений пережил и Александр, только раньше меня. Я почти готов был принять его точку зрения, почти согласиться с ней. Однако меня ещё что-то удерживало на прежних позициях.

Я молчал, переваривая услышанное, а Арно, то ли стараясь окончательно добить меня, то ли действительно из благих побуждений добавил:

– Ты никогда не задумывался о том, почему наши праотцы, создатели Великого Перехода, сами не переместились в Обитель?

– Ядро всемогущее! Ты озвучиваешь самый запрещённый вопрос! – я даже огляделся по сторонам.

– И всё же, почему? Мы учёные, мы не должны застилать себе глаза догмами. Мы обязаны стремиться к самому пониманию сути. Почему?

– Потому что они отдали свою жизнь ради человечества.

– А была ли в этом необходимость?

– Мы не знаем в полной мере всех обстоятельств Великого Перехода. Тогда всё происходило сумбурно, второпях, под неотвратимой угрозой гибели Земли. Они переместили всех, кого было можно, но сами не смогли.

– Странно. Такая жертвенность… Что-то в ней не то.

Я молчал. Страшно было признаваться в том, что сомнения эти так близки и так созвучны мне.

– Впрочем, по большому счёту, не в этом дело, – завершил разговор Арно. – Я вижу перед собой задачу, я обязан взяться за её реализацию – осуществить, в конце концов, эту чёртову Синхронизацию! Иначе для чего я вообще существую в этом мире?

Я понимаю причину нашего увлечения Объективностью. Всё определяется древними привязанностями, образом жизни, который не получается, да и не хочется изменить. Банальным ежедневным бытом.

Мы живём прошлым. Мы растворились в нём. Мы им питаемся.

Прошлое – это, прежде всего, геометрия. Это очертания форм и конструкций, строение реальности. Многое улетучилось из памяти о том, что было до Великого Перехода, но геометрия прошлого мира осталась. Линии зданий. Улицы. Леса и горы. Водная гладь. Сосед-старик, выгуливающий собаку. Подросток, проезжающий мимо на велосипеде. Торговые ряды на городской ярмарке, забитые какой-то дребеденью. Улыбающиеся лица незнакомых женщин. Мы не сохранили запахи и переживания, но вот эта неторопливость рисунка, эта проработанность цветов, эта элегантная небрежность мимолётных набросков остались с людьми навсегда.

Наш образ жизни и повседневный быт – буквальное отражение милого и чарующего прошлого.

Почти всё время я провожу в инди-реальности – в собственном доме на берегу озера. Дом двухэтажный, с верандой и подвалом, без изысков и даже откровенно скромный. Раньше я создавал себе дом на берегу океана, но с недавних пор океан стал пугать меня своей необузданной безбрежностью. Я понял, что теряюсь и слабею от вида бесконечной морской дали. Мне нужны очертания конечности, завершённости. Ощущение итога.

Поэтому сейчас – только небольшое пронзительно-голубое озеро с лёгкой рябью от небольшого ветра. С северной стороны оно окружено грядой розовато-белёсых гор. С остальных – плотной пеленой изумрудного леса с бронзовыми прожилками. От дома ведёт тропинка к небольшому пирсу, где стоит белый острогрудый катер. Иногда я забираюсь на него и, глотая прохладный ветер, рассекаю водную гладь.

На середине озера я глушу мотор, выхожу на палубу и, опершись о поручни руками, смотрю на береговую линию и обрамляющий её лес. Вот на голом пятачке у самой кромки озера появилась стайка молодёжи. Их пятеро или шестеро – трудно установить точное количество от постоянного и энергичного мельтешения тел. Девушки и парни. Они всё время в движении, всё время смеются, энергия и жизнь так и плещутся через край. Скинув одежды, они мигом забираются в воду, у одного в руке мяч. Водный волейбол быстро переходит в озорную кутерьму – всё бело от брызг и обнажённых тел. Я невольно улыбаюсь их забавам, а глаза – вот загадка! – неумолимо наполняются влагой. И от чего же? Ведь вовсе не потому, что я вижу себя одним из них. Нет-нет. Я понимаю: меня чарует геометрия. Эти стихийные всплески изгибов, это поразительно красивые графики изящно расположившихся в пространстве векторов, эта удивительная свобода точек и линий. Это волшебное и неумолимо зовущее к себе прошлое.

Вернувшись домой затемно, я скидываю в прихожей обувь и шарю по стенке ладонью, в очередной раз удивляясь тому, что умудрился забыть расположение выключателя. А, вот же он – не справа, а слева! И когда только запомню!

Девушка уже здесь. В ночной сорочке, со слегка взъерошенными волосами, видимо, только проснувшись, босая, она стоит на лестнице, ведущий на второй этаж, и с лёгким удивлением смотрит на меня. Я тоже взираю на неё с интересом – она другая, не такая, как днём раньше. Вовсе не красавица, да и не люблю я идеальных красавиц. На щеках заметны веснушки, губы слегка припухшие, какие-то подростковые и наивные, высокий лоб. Признаться, она странноватая, но мне нравится. Потому что в ней неровная, но изящная геометрия.

– Ты поздно… – произносит она то ли с сожалением, то ли с упрёком.

– Да, возился с катером, – отвечаю я небрежно.

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет, я не голоден… Если только пиво.

Она проходит в кухню, достаёт из холодильника две бутылки с пивом, ловко открывает их и спрашивает меня:

– Налить в стакан?

– Нет, я так.

Она передаёт мне бутылку, сама, вслед за мной, тоже глотает из горлышка. Мы садимся на диван и включаем телевизор. На экране – какой-то чёрно-белый фильм, обязательно чёрно-белый, потому что геометрия там куда правильнее и точнее, чем в цветных кинолентах. Несколько минут я с интересом наблюдаю за строгостью геометрических выкладок чёрно-белого кинематографа, потом перевожу глаза на неё. Девушка улыбается. Она так непосредственна и мила! В ней такая чудная геометрия!

– Я люблю тебя! – говорю я тихо, но абсолютно искренне.

Она не отвечает, просто производит одно-единственное утвердительное движение веками. В нём всё – понимание, согласие, доверие. В нём ответная любовь.

Я ставлю бутылку на пол и склоняюсь к ней для поцелуя. Через мгновение мы сливаемся в объятиях. Мы обнажены. Мы радуем друг друга линиями тел. О, эта великая геометрия соития – ничего нет прекраснее и волшебнее!

Александр сложнее меня в мыслительных конструкциях и умственных побуждениях, но гораздо более прост в привязанностях и быте. Куда более лаконичен и непритязателен. Он создал себе крохотную пыльную квартирку на Бруклине в какой-то заурядной публичной реальности и вот уже чёрт знает сколько времени живёт только там.

Вот он в одних трусах и мятой футболке, с поношенными дырявыми тапками на ногах, покрывшийся липким потом, отчаянно тянется к старенькому, заржавевшему кондиционеру, что висит на стене. После нескольких попыток ему наконец-то удаётся его включить: этот древний агрегат, хрипло кашляя и ругаясь, вроде бы удосуживается начать работу. Александр прикладывает к нему руку и морщится – прохлады явно недостаточно. Ну да ладно, может ещё разработается.