Олег Лукошин – Буйная неприкаянность пролетариата (страница 3)

В этом что-то очень женское-женское. Очень глубинное и страшное.

Они же такие, бабцы. Они с улыбкой и приятием, они с позитивом. Они с гуманизмом и честностью, но всё это – лишь на вынос. Для публики. В глубине – кошмар на улице Вязов, техасская резня бензопилой и пятница тринадцатое.

Просто бабцы в силу своего второстепенного социального статуса вынуждены сдерживаться и скрываться. Всё в себе, всё в себя. Любой шаг и слово – с оглядкой и тревогой. Как бы чего. Как бы не так.

А если дать им волю, право, меч в руки – то будет мракобесие и армагеддец. Кровь ручьями, мясо клочьями, вопли песнями. Не просто так в мире мужчины доминируют, не надо обманываться. Не случайно так сложилось. Они поспокойнее, помудрее, порасчётливее.

Это я к тому, что в мире всё так, а не иначе по естественным причинам. Оттого, что не может быть по-другому. Да, жестоко, да, тупо, да, неприятно – но оптимально. Когда это понимаешь, смиряешься – жить легче становится.

Я и раньше замечал, эпизодически, но всё же, что жена в сторону Светы неровно дышит. То одёрнет не вовремя, то посоветует лишнего. Может, догадывается, что я её по попе гладил? Или просто по взглядам понимает, что мы небезразличны друг другу?

Ну да, небезразличны. Но это же дружба, Маришка! Это же общение, без которого никак. Ты сама всегда за, ты понимаешь.

И вот так бестактно, безапелляционно – под электрика.

В тот момент я ужаснулся. Потому что понял, усёк – Света не откажется. Даже не потому, что ей мужик нужен, а просто чтобы Марину не обидеть. И меня вместе с ней.

И-и – раз, и-и – два, и-и – три!.. Вот-вот, ну!

– Ладно! – слышу в трубке светкин ответ. – Пощупаю твоего сладенького.

Я это тут же представил воочию – и чуть не стошнило. Правда, и эрекция, падла, нарисовалась. Сексуальные фантазии – искра жизни.

Света-Света, как же мне горько!..

Стрелу забили на следующий вечер.

Как бы забили – и ладно. Но супружница на взводе, у супружницы жажда деятельности и мировой гармонии, супружница словно фильм снимает – ей надо, чтобы всё прошло по высшему разряду.

Она этому гному набирает. Ничтожеству. Псинке.

– Тоха, ты это… – слышу, – подготовься как надо! По максимуму. Оденься в лучшее!

Тот в ответ: ай-ля-ля да тру-ля-ля. Что в виду имеет – не постигнуть. Косноязычие вселенского масштаба. Я таких знаю, муравьедов, я таких презираю. У которых косноязычие – не просто показатель убогого интеллекта, но и защита от нападок. Ответят так, что триста трактовок можно дать – и все неверные.

То ли пойдёт, то ли нет, то ли наденет лучшее, которое у него отсутствует, то ли не собирается.

– А вообще ты предварительно к нам заедь! – слышу я вопль супруги и передёргиваюсь от ужаса.

Неужели он и в самом деле? Неужели у этого пролетария никакой гордости?

И что же – заехал!

Ну, блин, обезьяна! Ну, блин, урод! Ну, блин, как ты жизнь-то собственную построишь, если даже самостоятельно на свидание – никак?

Заходит – и это атас!

Это кадр!

Это бубен!

Это рождение сверхновой!

Этот дебил в пыльных, задрюченных кроссовках – и в классических брюках со стрелками! На нём рубашка родом из девяностых с кислотными разводами, а поверх – джинсовая куртка. Которая пыльная, протёртая, на рукавах нитки свисают. А на голове – бейсболка с надписью «BOSS»! Тоже не первой свежести.

То есть это у него лучшее – зацените уровень индивида! Зацените явление! Таких надо в музей, в зоопарк, в серпентарий. А лучше – сразу в крематорий. Но предварительно баграми. И жечь, жечь, жечь – беспощадно и бестрепетно! Чтобы не было больше на свете вместе с последним сперматозоидом.

Марина к нему с симпатией, но и у неё челюсть в ступор.

– Это… – замерла и слов не находит.

Долгая пауза, долгое молчание.

– Ром! – мне. – У тебя ведь джинсы где-то валялись старые…

– Не дам я ему свои джинсы! – кричу я, и кто бы только знал, как искренне и зло!

Супружница небрежно делает ладошкой, супружница заводит псинку в святая-святых, нашу спальню, супружница закрывает дверь.

Я безмолвствую от дикой неприкаянности момента – такого просто не значится в библиотеке моих впечатлений. Я офигеваю, я разрываюсь на атомы, я плачу и ржу одновременно – в душе, в глубине, потому что нет каналов, чтобы пробиться такому смраду наружу.

Она переодевает его там?! Или происходит что-то другое?

Возня. Шорохи. Вздохи. Ничего не понять. Через пятнадцать мучительных минут (целых пятнадцать!) они вываливаются наружу.

Марина сияет. Марина аки мать Тереза, накормившая миллионного по счёту бездомыша. Марина выполнила свой человеческий долг перед вечностью – в стеснённых обстоятельствах, с минимумом реквизита – но выполнила!

А обезьянка-электрик всё с тем же индифферентным выражением лица – сама простота и тупость. Обезьянка плывёт по воле волн и не сопротивляется.

На нём мои джинсы – ладно хоть старые, я их давно не ношу. Изрядно севшие, оттого и залезли на этого заморыша. На нём моя белая футболка – тоже не первой свежести, но вроде бы отказываться от неё я не собирался. На нём – мой серый барный пиджак, который не то что стар, а вовсе в самом соку и часто бывает надет на мне во всевозможных гастрономических и культурных вылазках. Мне пиджак впору, на этом презике висит как на скелете. Лучше, чем джинсовка – супружница рассудила так.

На голове отсутствует бейсболка.

Она отсутствует на собачонке, но валяется на нашей кровати – и Марине пофиг. Не западло. Не тошнит. Она в хорошем настроении.

– Но это мои вещи! – говорю я как можно спокойнее, потому что не убивать же жену вместе с электриком вот так просто, за прикид.

– Это папины вещи! – выбирается из своей комнаты дочурка Алина.

Она за меня, она со мной, я ценю это. Спасибо, дочка!

– А-а! – снова отмахивается супружница и, не глядя на нас, выводит Антоху в коридор, выдавая ему трепетные наставления.

– В баре – по коктейлю! – учит школяра. – Можно по вегетарианскому салатику. Потом веди на набережную. Объятия – только с наступлением сумерек. И смотри на настроение – если она готова и согласна. Самое главное – неторопливо и нежно.

Может, ты ещё объяснишь, как вводить пенис во влагалище? Не исключено, что Тоха не знает. Я не удивлюсь, если он девственник. От него так и воняет порнухой и дрочевом.

– Ну, с богом! – выдала напоследок ангел-жена и даже (нет, я не вру!) перекрестила это убожество широким и благостным крестом.

Я юморной человек. Позитивный. При случае всегда переведу нагряги в шутку и от души поржу над обстоятельствами момента. Но сейчас я был потерян и мрачен. Был просто опрокинут и уничтожен!

Что это? Что это всё такое? Почему? За какие наказания? И почему именно со мной?

Бедная, бедная Света!

Бедный, бедный я.

Может быть, наконец-то взять в руки ремень и – по жёнушке?

Но у меня ступор и молчание. Хлопанье ресницами. Горькая потерянность и упадок. Дверь захлопывается за существом, а я – ни слова. Ни взгляда. Ни эмоции. Умчался в зал, погрузился в телефон, как зумер, и не смотрю в её сторону.

А она – она возвышенна, нелепа и страшна. Бродит по коридору со сжатыми кулачками и бормочет, как бы про себя, но так, что и мне слышно:

– Только бы у них всё получилось!

Она всерьёз? Она действительно из этого теста? Я что, так накололся в своей половинке?

Или всё это – жуть и адский перфоманс? Тоха трахнет Свету, они поженятся, а Марина, так же сжимая кулачки, будет хохотать в туалете (или даже в зале, на виду у мужа и дочери) и шептать со срывающимися с губ капельками слюны:

– Так тебе и надо, сука!!! Вот тебе, стерва, вот!!!

Это мне более понятно, но не менее стрёмно. Откуда такая ненависть к Свете? За что?

Да нет же, нет. Всё проще, всё понятнее. Она и вправду хочет для этого убогого электрика счастья. И Свете она добра желает. Эта такая извращённая, прямолинейно-примитивная добродетель. Вопреки логике и здравому смыслу. Лишь бы была, лишь бы случилась – и насрать на всё остальное.

Света за себя постоит, решил я наконец. Не стоит так растекаться.

Но вот приходят новости. Подробности о свидании. Какие-то скомканные, невнятные. Никто толком ничего – ни Света, ни собачонка. Хотя Марина названивает и трясёт от души.