Олег Лекманов – Лицом к лицу. О русской литературе второй половины ХХ – начала ХХI века (страница 21)

В скрипичном заповеднике души (45), —

то в стихотворении 1981 года «поднебесная» поэтическая музыка складывается из далеко не возвышенных впечатлений советского детства конца 1950-х – начала 1960-х годов:

Зверинец коммунальный вымер. Но в  семь утра на  кухню в  бигуди Выходит тетя Женя и  Владимир Иванович с  русалкой на  груди. Почесывая рыжие подмышки, Вития замороченной жене Отцеживает свысока излишки Премудрости газетной. В  стороне Спросонья чистит мелкую картошку Океанолог Эрик Ажажа — Он  только из  Борнео. Понемножку Многоголосый гомон этажа Восходит к поднебесью, чтобы через Лет двадцать разродиться наконец, Заполонить мне музыкою череп И  сердце озадачить… (106)

Скрупулезное, почти любовное внимание к мельчайшим подробностям советского коммунального быта, хотя, разумеется, не только оно, в конце 1970-х – 1980-х годах сблизило Гандлевского с еще одной компанией неофициальных московских поэтов, которую иногда называли группой «Задушевная беседа». В нее входили такие виртуозы иронической работы с советским прошлым, как Лев Рубинштейн, Дмитрий Александрович Пригов, Виктор Коваль, Тимур Кибиров. Также нужно назвать имя Михаила Айзенберга. У этих авторов поэтической позы было еще меньше, чем у поэтов «Московского времени», но и у них, во всяком случае у Рубинштейна и Кибирова, слезы ненависти и стыда порою мешались со слезами жалости и любви. Совсем неслучайной кажется мне перекличка финальных строк стихотворения Гандлевского 1981 года: «Прощай, пионер, / Торопливо глотающий крупные слезы» (91) с заглавием поэмы Кибирова «Сквозь прощальные слезы» (1987), в которой поется отходная советской эпохе.

Следствием переключения поэтического внимания с высокого на низкое закономерно стал интерес Гандлевского к периферийным, находящимся как бы вне элитарной культуры музыкальным жанрам. Весьма характерно, например, что в процитированном выше стихотворении Ходасевича сугубо функциональный похоронный марш исподволь противопоставляется небесной музыке («Ну, может быть, военного хоронят?» – спрашивает приземленный Сергей Иваныч), а у Гандлевского эти две музыки несколько раз описываются как одна.

Почти демонстративно это сделано в стихотворении 1979  года:

В  марте шестидесятого за  гаражами Жора вдалбливал нам сексологию и  божбу. Аудитория млела. Внезапно над этажами Встала на  дыбы музыка. Что-то несли в  гробу. Эдаким князем Андреем близ Аустерлица Поднял я  голову в прямоугольное небо двора. Черные птицы. Три облака. Серые лица. Выли старухи. Кудахтала детвора. Детство в  марте. Союз воробья и  вербы. Бедное мужество музыки. Старческий гам. Шапки долой. Очи долу. Лишь небо не  знает ущерба. Старый шарманщик, насилуй осипший орган! (74)

Еще один низовой музыкальный жанр, который в стихах Гандлевского 1970—1980-х годов часто предстает вариацией «музыки синей» – это нетрезвая застольная песня:

Что-нибудь о  тюрьме и  разлуке, Со  слезою и  пеной у  рта. Кострома  ли, Великие Луки — Но в  застолье в  чести Воркута. Это песни о  том, как по  справке Сын седым воротился домой. Пил у  Нинки и  плакал у  Клавки — Ах ты, господи боже ты  мой! (136)

Конечно, тут не обошлось без иронии и самоиронии, но вспомним, что одному из корифеев застольного репертуара, Сергею Есенину, Гандлевский посвятил неожиданно теплое и сочувственное эссе: «…прикончив вторую бутылку водки, купе запевало “Отговорила роща золотая…” (а проводница подпевала), и время песнопения становилось временем взаимопонимания»[157].

Но каким же образом высокое все-таки просачивалось в стихотворения поэта, сознательно и бесстрашно пустившего не только в свои сны, но и в свои стихи «вороненый зрачок конвоя» (по формуле Бродского)?[158] Как и у другого певца советской низовой жизни, Александра Галича, высокое у Гандлевского часто возникает не на уровне темы, а как раз на музыкальном, звуковом уровне. И уж конечно, важно то, что о привычном и даже надоевшем поэт умеет сказать так, что задохнешься от удивления и обрадуешься почти материальной свежести, вдруг повеявшей от строк.

Вот в предельно сниженном стихотворении «Устроиться на автобазу…» возникает изысканная аллитерация: «В рыгаловке рагу по средам» и дальше, в финале: «Махаловку в Махачкале» (133). А вот Гандлевский подбирает неожиданные и вместе с тем точные цветовые эпитеты для изображения всеми нами многократно виденных пейзажей и ландшафтов: «Вскорости янтарные квадраты / Рухнут на пятнистые снега» (о наступлении вечера и зажигающихся зимних окнах (34)). Или: «Белым-бела вельветовая пашня» (о первом снеге, покрывшем распаханное поле (75)). Или: «Ночь моя! Вишневым светом / Телефонный автомат / Озарил сирень…» (82) А вот поэт использует щегольскую, эффектную рифму:

Двустволка опереточной длины, Часы, кровать, единственная створка Трюмо, в  котором чуть искажены Кровать с  шарами, ходики, двустволка (75).

Это, впрочем, из стихотворения 1978 года. «Поздний» Гандлевский тяготеет к бедным, если не сказать – к нарочито бедным рифмам:

Ну, иди себе, иди. Все плохое позади. И  отныне, надо думать, хорошее впереди.

Постсоветское время дало Гандлевскому очень многое: от первой публикации на родине в 1987 году в журнале «Юность» до премий «Малый Букер» и «Антибукер» (в 1996 году), поездок заграницу, в том числе по приглашению самых престижных университетов мира, и национальной премии «Поэт» в 2010 году. Большой читательский успех выпал на долю его сочинений в прозе: повести «Трепанация черепа» (1995) и романа «<НРЗБ>» (2002).

И это же время почти совсем лишило стихи Гандлевского сентиментальности и праздничной, нарядной красивости. Многим благодарным читателям памятна по-настоящему, безо всяких иронических кавычек красивая метафора из его «Стансов» 1987 года:

Как две трети июня, до  двадцать второго числа, Встав на  цыпочки, лето старательно тянется к  свету (25).

Гандлевский 1990—2010-х годов так не сказал бы – просто не стал бы говорить.

Кто захочет, может сопоставить стихотворения этого периода с некоторыми московскими стихотворениями Мандельштама 1930-х годов (вот мы и назвали имя второго наряду с Ходасевичем важнейшего для Гандлевского поэта):

По  губам меня помажет Пустота, Строгий кукиш мне покажет Нищета[159].

Сам Гандлевский однажды обмолвился, что теперь пишет «слуцким слогом да частушечным стихом» (164).

Еще в стихотворении 1981 года он подытожил: