Олег Куваев – Через триста лет после радуги (страница 41)

— Упрямый же! — облегченно и с завистью вздохнул Абдул, когда Сашка исчез в раскрытом окне. В это время Петька вырвался из Абдуловых рук и с оглушительным ревом кинулся на бабкин голос.

Сашка ощупью крался по темным и от темноты гулким и длинным, коридорам школы. А на улице бабка Авдотья выслушала Петьку-демона, отвесила ему подзатыльник и заполошно кинулась к школе, нашаривая в юбке ключи.

— Это не ученики, это хыщники, — сформулировала бабка, отпирая школьную дверь.

И она же на другой день вела Сашку по коридорам школы к директору. Сашка шел с опущенной головой. День был солнечный, коридоры теперь были ярко освещены и совсем не страшны. Бабка Авдотья небольно стукала Сашку в затылок сухоньким кулачком и ругала, потом подвела его к двери со стеклянной табличкой «директор», ткнула последний раз кулачком («идол ты недисциплинированный») и, оглянувшись, перекрестила понурую Сашкину спину.

Директор сидел один. Был он однорук и одет в потертый военный китель, и худое лицо его не обрело педагогического выражения. Директор смотрел в окно, откуда падал солнечный свет и кружились в этом свете пылинки.

На директорском столе грудой лежали самодельные пацанячьи пистолеты — «поджиги».

Сашка переминался у двери, а директор смотрел в окно.

— В окно вчера ты залезал? — не оборачиваясь, спросил директор.

— Я.

— Где порох берете?

— Из спичек.

— Стреляет?

— Ага!

Директор повернулся к Сашке.

— Ведь искалечить же может.

— Мы для игры.

— Дурачье! Боже, какие вы… дети! — И задумался, облокотившись на руку, недавний «человек из окопа».

Сашка молча переминался.

— Возьми это и выбрось все сам. Так, чтобы никто не нашел. Ты понял?

— Понял.

Сашка стал рассовывать по карманам самодельное оружие. И директор обрубком руки придвинул к нему остальное.

— Я твои сочинения читал. Не по теме ты пишешь, Ивакин. Орлы у тебя летают. Моря. Ты орлов видел когда-нибудь?

— Нет, — признался Сашка.

…Вечером Валька и Сашка сидели в старом сарае на куче сена. Сквозь прохудившуюся крышу падал закатный свет.

— …Он сказал, если хулиганить не буду, море увижу, орлов, и горы, и все.

— У нас дома шкатулка такая есть из кожи и круглая. Там бумаги про одного путешественника. Их отец велел вывезти.

— Может, там тайна какая? Или секрет. Может, хребты какие неизвестные или племена. Ты читал?

— Отец книжку собрался писать до войны. Там про птицу.

— Принеси.

— Мать запрещает. Она знаешь как бережет.

— Подожди. — Сашка прошел в угол сарая. Отгреб сено и долго возился там, гремя железом, досками. — Иди сюда, — приглушенно позвал он.

В углу сарая была выкопана яма, горела свечка, и стоял на дне деревенский плотницкий сундучок.

— Смотри. — Саша Ивакин повозился с замком и открыл его. Крышка сундучка была оклеена переводными картинками, а на дне лежала потрепанная книга: Д. Ливингстон «Путешествия по Южной Африке». Буйвол, обнаженный негр и крокодил были изображены на обложке.

— Мать на учебники деньги дала. А я увидел и… Сказал, что потерял деньги.

— Били?

— Не очень. Только книжку прятать пришлось.

— Ладно. Принесу, — пообещал Валька. — Я сейчас.

Пусто, холодно было в сарае, но озябший Сашка смотрел на обложку с буйволом, негром и крокодилом и улыбался неизвестно чему.

…Скрипнула дверь. Валька нес в руках старинную кожаную шкатулку с медным замочком.

— Шкатулку надо на место, чтобы мать не заметила, — прошептал он.

Они сели друг возле друга, и Валька открыл шкатулку. В ней были свернутые трубочкой тонкие тетради в клеенчатых переплетах.

— Подожди, — сказал Сашка. — Не видно же ничего.

Он снова повозился в своем углу и извлек из тайника еще свечку. Зажег ее.

— Давай.

…Шевеля губами, Сашка читал вслух…

— «…С детства мое внимание было приковано к легенде об удивительной птице — розовой чайке арктических стран. Люди, видевшие ее, навсегда заболевали двумя болезнями: противоестественной тягой к полярной стуже и отвращением к суете обыденной жизни. Нечто подобное случилось со мной. Я решил стать путешественником и найти розовую чайку».

На залитом солнцем желтом песке, под ослепительно ярким июльским солнцем, на берегу реки лежал, уткнувшись в учебники, почти взрослый Сашка Ивакин. В стороне ковырял пальцем ноги песок облупленный солнцем беловолосый деревенский пацан.

— Горизонт — воображаемая линия, которая… — бубнил Сашка. — Тебя как зовут? — спросил он, не отрываясь от книги.

— Колька, — сиплым шепотом ответил пацан.

— А прозвище?

— Силима. — И пацан потрогал рукой действительно соломенной белизны волосы.

— А чего ты здесь?

— Я к Момке пришел, — застенчиво ответил пацан.

— Это кто такой?

— В этом омуте Момко живет.

— Какой Момко?

— Живет, — убежденно ответил пацан. И уставился в воду круглыми немигающими глазами. — А ты чего здесь? — спросил, не отрываясь от воды.

— К экзаменам готовлюсь. Вот посмотри картинки. — Саша вытащил из-под груды учебников книжку Д. Ливингстона «Путешествия по Южной Африке».

…Они лежали на берегу, занятые каждый своим делом. Колька Силима сосредоточенно листал книжку, разглядывая заставки и рисунки со сценами африканской жизни.

— Момко! — заорал вдруг Колька Силима, тыча пальцем в рисунок гиппопотама, высунувшего пучеглазую морду из экваториальных вод.

— Рискуешь, Иван Никодимыч.

— А ты бы на моем месте не рисковал?

Трое мужчин сидели в увешанной спортивными плакатами комнате. Три видавших виды спортивных бойца со значками заслуженных мастеров спорта, теперь уже седоголовых и грузных. На плакатах мчались по склонам коричневые горнолыжники, девицы в купальниках стояли на берегах неизвестных вод и улыбались изящные теннисистки.

— И все-таки риск.

— Ивакина надо оставить в сборной. Настаиваю, — сказал Никодимыч.